<< Главная страница

В.В.Денисов. В час по Гринвичу




Повесть. Москва, Издательство "Физкультура и спорт", 1975 г.

OCR, spellcheck - В.М.Храмов 31.08.2004.


В основе книги - один из малоизвестных эпизодов истории советского спорта. Герои повести, московские студенты, в 1924 году отправились в кругосветное путешествие на отечественных велосипедах. Много трудностей выпало на долю смельчаков, но воля, смелость, сила помогли путешественникам выйти победителями из всех испытаний.


50-летию первого кругосветного путешествия советских велосипедистов Александра Князева и Ильи Фрейдберга посвящается.

Толпа итальянцев, обступившая олимпийскую трассу, ревела от восторга. Еще бы. До белой финишной черты всего двести метров, а впереди их кумир - Трапе. Сто метров-впереди Трапе. Гонщик слился с машиной, идет легко, свободно, как будто и не было позади ста семидесяти пяти безумно трудных километров, как будто палящее солнце не касалось его плеч, как будто запас энергии безграничен. Еще миг, еще мгновение и - победа! Кажется, ничто не в силах остановить его на пути к ней, такой желанной и такой близкой. Вот только сухопарый русский, что "сидит на колесе". Но все знают: Трапе большой тактик, он покончит с соперником именно здесь, на последнем отрезке, на глазах публики, как и подобает фавориту. И Трапе неожиданным коварным рывком прижимает машину влево, преграждая тем самым путь Виктору Капитонову.
У Королева зачастило сердце. Ведь до финиша - сорок метров. Очень мало, почти ничто при таких скоростях. Королев подался вперед и увидел незабываемое. Капитонов, зажатый между ограждениями и соперником, чуть придержал велосипед, а затем последним фантастическим усилием буквально бросил его вправо и вперед, "достал" итальянца у самой белой линии опередил его на треть колеса. Всего на треть. Но этого хватило для победы. Первой победы советских гонщиков на олимпиадах! Трибуны вначале смолкли. Неожиданная развязка повергла "тиффози" в шоковое состояние. Но настоящего болельщика красивая победа не может оставить равнодушным, даже если одержал ее не твой соплеменник. И крики "браво, pycco!" распороли застывший воздух. Тонкая цепочка карабинеров без труда была смята. Руки неистовых итальянцев подхватили Капитонова вместе с машиной, подняли его над головой и торжественно понесли сквозь толпу к пьедесталу почета...
Взволнованный только что увиденным, Королев пробирался к автобусной остановке. А ведь друзья из туристской группы говорили: "Чудак, и что тебя тянет на шоссе? Сколько интересных состязаний в городе! Да ведь нашим в гонках ничего не светит. Зря только на жаре проторчишь". Нет, не зря пришел Королев сюда, на олимпийскую трассу. Почти сорок лет назад он отдал свое сердце нехитрой машине на двух колесах, и не расставался с ней все эти годы, и верил, что будут большие победы у советских гонщиков. Так скорее в пансионат, к друзьям. Пусть узнают о том, что произошло на загородном римском шоссе. Но громадная очередь, тянувшаяся к автобусам, заставила Королева изменить план, и он поспешил к расположенному поблизости дешевенькому кафе. Без труда Александр Гаврилович отыскал свободный столик на веранде, в тени. Расторопный официант вмиг поставил перед туристом бутылку легкого "Киянти" и стакан минеральной. Королев наполнил фужер вином, чуть разбавил его холодной, со льда, водой и блаженно отхлебнул первый глоток. Теперь можно не спеша мысленно прокрутить всю гонку сначала. От старта до финиша. Занятый этим делом, Александр Гаврилович не сразу заметил человека, севшего за соседний столик. Но вот взгляд Королева остановился на нем: неопрятный, в давно не стиранной белой рубахе, поросшее седой щетиной лицо, жилистая шея, рука, судорожно сжимающая стакан с вином. "Любитель выпить", - подумал Королев, и в это время взгляды их встретились.
- Никитин, вы как сюда попали?
Тонкие пальцы старика разжались, и стакан со звоном упал на пол. Бродяга вскрикнул, вскочил пугливо с места и попятился назад, опрокинув кресло. Задыхаясь, он протянул вперед руки, словно защищаясь от чего-то. В углах рта выступила пена.
- Я не Никитин, - наконец выдавил из себя старик на чистом русском языке. - Я... - и кинулся к выходу.

ПОЧЕМ НЫНЧЕ ШПАГИ?

Тяжелые тучи навалились на землю. Словно пресс, они выдавливали из нее влагу. И мостовые смазывались тонким слоем жирной грязи. Того и гляди свалишься под лихого извозчика или угодишь в канаву с вонючей стоялой водой. Но и в этот серый промозглый день на Сухаревке было не протолкнуться. Тоскливо ржали лошади, гнусавили, зазывая любителей дармовщины, барахольщики, визгливо вскрикивали деревенские бабенки, общупанные карманниками. НЭП оживил столетнюю Сухаревку. Нет, она не достигла еще своих дооктябрьских размеров. Шутка ли: пять тысяч квадратных метров! Но с каждым воскресным днем все более разрасталась и разбухала, как гигантский спрут, протягивала свои липкие щупальцы в близлежащие улочки и тупики. Народ отъелся, появились лишние деньжонки, захотелось товара разного: и ситчика, и сапог, и абажурчик на лампу. Но трубы многих заводов еще стояли холодными. Не хватало товаров. Вот и тянулись люди за старьем на Сухаревку к знаменитым развалам. Здесь на ржавой рогоже, расстеленной прямо на мостовой, можно найти все, что душе угодно. Пусть старое, немодное, но зато дешевое. А на толкучке и новый товар попадался, богатый. По большей части ворованный. Но кого это интересовало? Лишь бы сторговаться. И тянулись москвичи на Сухаревку, в зной, и в снег, и в слякоть.
Шел сюда и студент Госинфизкульта Саша Королев. Шел по делу. В правой руке - тюк, перехваченный бечевкой. Там шинелька старая армейская, штаны: в полоску и линялая занавеска на окно. Левой рукой зажал под мышкой завернутую в газету рапиру, предмет зависти сокурсников. За брючным ремнем - книга, пособие по сокольской гимнастике, издание немецкое, редкое. Двигался студент медленно, балансируя на скользком тротуаре, то и дело задевая прохожих неуклюжим тюком. За что и получал сердитые окрики "тюфяк", "осел", "дубина стоеросовая", а то и похлеще. Но Саша не сердился, он только произносил застенчиво: "Виноват" - и шел к своей цели. А вот уже и первые торговцы. Кричат, потряхивают барахлом, заманивают доверчивых людишек. Чем дальше шагал. студент, тем больше становилось народу, тем гуще гул. "Как правильно назвал народ: толкучка! Толкутся люди с утра до вечера на одном месте, да так тебя намнут, что потом неделю кости ныть будут", - подумал Саша и энергичнее заработал локтями. Ему хотелось пройти к более спокойному месту у Спасских казарм: там, говорил Илья, покупатель поинтеллигентней, на рапиру и книгу клюнет. Встал, уткнулся спиной в желтую стену: так легче стоять. Развернул тюк. Шинель, занавеску и брюки бросил на газеты, рапиру взял в руку и застыл, словно скупой рыцарь на карауле у своего добра. Вахта ему предстояла, судя по всему, долгая. На его товар не спешили охотники. Вот разве рапира вызвала смех у соседей.
- Почем нынче шпаги? - гоготали два дюжих красномордых мужика, продававших старую обувь. Но какое до них дело Александру! Отвернулся в сторону - вот и нет мужиков. Но студент ловил себя на том, что нет-нет да и бросит взгляд на "сапожников": уж больно голосисто подзывали они покупателей и остроумно! Каждая фраза - прибаутка. Шел у них товар. И Саша по-доброму завидовал. Ему очень нужны были деньги. Да и его вещи не плохие. Неказисты на вид, но зато какая история у каждой! Врет тот, кто говорит, что вещи молчат. Они говорят. Только, может быть, слишком тихо. А вы прислушайтесь. Несколько лет назад собрался в далекий путь из Барнаула в Москву инструктор Всевобуча гимнаст и легкоатлет Илюшка Бромберг. Потянуло на учебу в Госинфизкульт, в только что открытый вуз. Собрал нехитрые пожитки - все уместилось в небольшой чемоданчик - и сел на паровик. Перед самой дорогой сестренка сунула занавеску и шепнула на ухо братишке:
- Больше дать нечего. Сам знаешь. А это напомнит о доме.
И как пригодилось! Суровой была Москва военная. Не слишком хлебосольно встретила она юношей, за тридевять земель спешивших за знаниями. Место в общежитии дали. Кровать тоже. И доски к ней. Вот и все. Матрацем служила шинель, подушкой - собственная рука. Ну, а одеялом... занавеска. Права оказалась сестра. Несколько лет верой и правдой служила нехитрая тряпица студенту Бромбергу. Сохраняла в его теле тепло, без которого какая учеба! Вот вам и занавеска!
А штаны? Брюки то есть в полосочку? Это же эпопея! Целый год на двоих студентов были одни штаны. Пошел один в город - другой по общежитию бегает в трусах. Так и жили. Пока не пригласили ребят борцы в турне по циркам технические приемы показывать, а больше фиктивные схватки с "именитыми" проводить. В "поддавки" играть, короче. Мерзкая работа. Но принесла мешок гречихи. И променяли ее на брюки в полосочку...
Ну, кажется, до рапиры дошли. С боем она досталась. В полном смысле слова. Санька Королев с отрядом московских комсомольцев помогал чекистам ликвидировать эсеровскую банду. Поймали голубчиков. Всех, кроме главаря. Он скрылся на подмосковной даче. Место указали сообщники. Решили брать бандита. Жаркое было дело. Санька небольшого роста, крепкий, проныристый. Ему поручили незаметно вечером подползти к дому и влезть по водосточной трубе на второй этаж. Там вроде бы главарь проживал. Королев выполнил все, как учили, тихо, незаметно. Комната оказалась пустой. Притаился за комодом с наганом и стал ждать. Сколько времени прошло, - не помнит, но вдруг внизу как шарахнет. Бомба. Стены ходуном заходили. И Саньке на голову что-то упало с комода. Шишка с кулак выросла. Когда очухался, нащупал рядом с собой холодный металлический предмет. Длинный. Сначала подумал шашка. Оказалось, спортивная рапира. С тех пор с ней не расставался...
Вот ведь о чем могут поведать вещи. А почему все они оказались у Королева? Потому что хозяева лежащих сейчас на Сухаревке предметов - закадычные друзья, живут они вместе в одной комнате студенческого общежития и снарядили Саньку с наказом раздобыть во что бы то ни стало денег. Нужны деньги позарез. Не на сегодняшний день. Для дела большого и важного. Но об этом позже. А пока вернемся на толкучку.
Недаром говорят: удача приходит к терпеливому. Тронулось дело у студента. Сначала продал шинель. Подошла старушка. Повертела, покрутила в руках. Отчего-то причмокнула пару раз. Спросила цену.
- А сколько не жалко, мать?
- Да, не мне она, родимый. Сынок мается хворый. А одевка поизносилась.
- Так бери, мать, дешево отдам. Торговаться Санька явно не умел. Вот и сейчас говорит, а сам - красный как рак и все заглаживает по привычке назад свои белокурые вьющиеся волосы. Бабка еще раз причмокнула и сказала:
- Два рубля.
- М-да... - Студент явно не ожидал такой мизерной цены, даже за старую шинель. Пока Санька раздумывал, старушка повернулась и засеменила прочь. Но не тут-то было. Королев в два прыжка догнал ее,
- На, бери! - сунул шинель.
Занавеску и брюки взяла какая-то дородная тетка, в цветастом с бахромой платке. Учебник гимнастики приглянулся парню с повадками приказчика. И лишь рапира по-прежнему никого не интересовала. Она вызывала лишь насмешки, которые начинали раздражать. Санька сунул руку в карман. Достал смятые ассигнации. Пересчитал. Около сорока рублей. Это за неделю мотания по толкучкам! Не густо. Но что поделаешь! Он сунул рапиру под мышку и зашагал прочь.

* * *
Илья осторожно переступил порог. Стряхнул дождевые капли с кепки и вежливо обратился к вахтеру:
- Товарищ Тараскин у себя?
Старик окинул оценивающим взглядом вошедшего. Ладная, стройная фигура молодого человека, аккуратный, хотя и дешевый костюм, обходительность произвели на него должное впечатление:
- Они у себя будут.
Тараскин, к удивлению Ильи, оказался таким же юным, как и он сам, лет двадцати двух, ну от силы двадцати трех. Круглое живое лицо, овальные брови, сходящиеся над переносицей, озорные глаза. Этот человек, видимо, неуютно чувствовал себя за массивным письменным столом - так поспешно вскочил он с кресла, едва посетитель распахнул дверь. Тяжелой походкой гиревика двинулся Тараскин навстречу Илье, протянул широкую грубую ладонь.
- Здравствуйте, товарищ Бромберг. Мне о тебе сообщили. - Они уселись на стульях, друг против друга. - С предложением вашим я ознакомился. Интересно. Как это вам в голову пришла такая дерзкая идея?
В самом деле, как? Вопрос ответственного секретаря совета смутил Бромберга. Ни он, ни его друзья по институту, попросту говоря, не задавали его себе. Вот уже почти год готовятся они к кругосветному путешествию. Копаются в справочниках, изучают карты, приобретают необходимые вещи. Но что послужило толчком к этим лихорадочным сборам? Может быть, та лекция, которую слушал Илья в Политехническом? Ученый-археолог заворожил его тогда увлекательным рассказом о дальних странах, о караванных тропах в пустыне, о горных перевалах. А бравые похождения их старшего коллеги Лугового, прошедшего пешком пол-Европы? Разве не разжигали они столь естественный в двадцать лет огонь романтики?
Нет, пожалуй, на мысль о путешествии их все же натолкнул бог весть где раздобытый Санькой экземпляр "Нивы" с красочным описанием вояжа на велосипеде по разным странам русского землепроходца А. Панкратова. К кругосветкам на пароходах уже привыкли. Дальние перелеты на аэропланах и дирижаблях тоже становятся не в диковинку. А вот вокруг света на велосипедах, да еще по неизведанному маршруту! Этим можно мир удивить!
- Ну так молчишь? Тогда ясное дело - романтика! Голубые дали, солнце пустынь, лакированные пальмы. А?
Голос Тараскина вернул Илью в мир реальных вещей. Надо было отвечать.
Не привыкший лгать, он прошептал смущенно:
- А что? Мир посмотреть тоже интересно, - но тут же оценив свой ответ как крайне невыгодный и, мягко выражаясь, легкомысленный, добавил уже громко: - И вообще, нужно крепить связи нашего красного спорта с рабочими спортивными союзами капиталистических стран.
- Эка, куда тебя понесло, - засмеялся Тараскин. - Крепить связи! Пожалуй, такая задача для троих велогонщиков тяжеловата будет. Но... - теперь ответственный секретарь говорил уже серьезно. - Но... свою роль в пропаганде достижений советского спорта вы сыграть можете...
- Вот, вот, - перебил его Илья.
Тараскин снова засмеялся:
- Мне говорили, что ты спокойный, рассудительный парень, а ты слова сказать не даешь, горяч. Нет, таких нельзя пускать в кругосветку: дров наломают. Не будь среди вашей, троицы бывшего пограничника Плюща, человека опытного, не пустили бы вас.
- А что, пустили?! - Илья вскочил со стула, не в силах скрыть радость.
- Говорите спасибо товарищу Подвойскому, он поддержал ваше предложение.
Тараскин вернулся к столу, взял в руки какую-то бумажку:
- Вот здесь решение Высшего совета физической культуры. Но... - ответственный секретарь развел руками. - Рано ты радуешься. Решение-то есть, однако как выполнить его? Помочь вам материально мы не можем. Понимаешь, средств нет. И как вы обойдетесь - не представляю. Не к теще на блины едете - вокруг света.
Двадцатые годы... То было время становления физической культуры и спорта в молодой Республике Советов. "Война оставила нам туберкулез и ревматизм - нам нужно здоровье", - писал тогда один из журналистов. Борьба за оздоровление населения, за гармоническое развитие человека, за массовость в спорте приобретала национальный размах. Отряды Всевобуча положили начало советскому физкультурному движению. Дальнейшая задача состояла в том, чтобы охватить физическим воспитанием самые широкие массы. Эту миссию на первых порах взяли на себя секции физкультуры Пролеткульта, создававшиеся на предприятиях. Энтузиасты, объединенные обществом "Муравей", проводили занятия прямо в цеховых помещениях, на заводских дворах. Денег было гораздо меньше, чем энтузиазма. Вернее сказать, их не было совсем. Физкультурники сами готовили поля и площадки, мастерили нехитрый инвентарь, сами возводили трибуны, сколачивали скамейки. Страна не могла выделить из плотного послевоенного бюджета ни одной лишней копейки...
Илья все это прекрасно понимал. И ему было странно, что Тараскин вроде бы извиняется.
- Суди сам, друг. Как содержатся советы физического воспитания? Где кто сможет, тот и достает средства. Тамбовцам повезло: там председатель совета - завгубфинотделом. Вот и получили физкультурники шестьдесят одну тысячу по годовой смете. В Карелии организацию возглавляет сам председатель ЦИК, и там нашлось семьдесят шесть тысяч. А в Грузии ну просто анекдот. Совет целиком на иждивении Наркомзема. Выделили ребятам виноградники. Получайте доход от вина и, будьте ласковы, стройте стадионы. Ну, а каково тем, у кого нет таких возможностей? В общем дела... И, естественно, пока ни рубля вам дать не можем. Оформим документы, выхлопочем заграничные паспорта, поможем машины заказать на "Дуксе", ну и резину, конечно, достанем. А денег... Нет денег.
- А нам и не надо, - торопливо ответил Илья. Он боялся, как бы из-за этих проклятых денег не передумал секретарь. - Кое-что мы уже раздобыли. Саша Королев - он у нас за командора - говорит: около сотни рублей набралось.
- Сто рублей? Так ведь это капля в море!
- Капля за каплей море растет. Ребята помогут на первый случай. А в дороге будем лекции платные читать по физической культуре. Да вот с "Рабочей газетой" договариваемся. Будем за небольшое вознаграждение распространять ее. В общем, не беспокойтесь. И когда можно получить паспорта?
- Опять горячишься. Паспорта заработать надо. Проверкой на зрелость. Пройдете от Москвы до Читы - значит, готовы к кругосветке. Там и паспорта вручить можно.
- Пройдем! - уверенно проговорил Илья и нахлобучил кепку.
Но Тараскин остановил его:
- Не спеши. Сейчас я на завод позвоню. Да и уточнить программу вашего пробега надо. - Он озорно подмигнул Илье, - Сформулируем цель пробега. Пропаганда советской физической культуры и спорта. Это - основное. Ну и, кроме, того, определите степень влияния на организм длительного пребывания в седле механического коня. За дача тоже важная. Наконец, испытаете велосипеды и шины русского производства. Это чтобы привлечь на вашу сторону завод, "Резинотрест" и Внешторг.
- Здорово вы придумали, товарищ Тараскин! - не удержался Илья.
- Проще всего придумать. Труднее осуществить задуманное. А это предстоит вам. Кстати, романтику с собой тоже прихватите - пригодится...

* * *

Круглого, румяного, как лаваш, трактирщика донимала скука. Обычная в этот жаркий полуденный час картина: пусто в зале и тихо. Лишь мухи назойливо жужжат где-то под потолком да стучит иногда костяшками бамбуковых штор заблудившийся ветерок. Лицо трактирщика застыло. Прорези узких глаз совсем закрыты. Но сквозь сетку опущенных ресниц, ничем не выдавая себя, китаец внимательно следит за единственным посетителем заведения. У него длинное лицо, сжатое с обеих сторон, синеватый нос, пустые, сильно запавшие в орбиты глаза и острый подбородок с бородавкой. Вот уже год целыми днями этот русский просиживает в дешевом ресторанчике. Закажет бутылку ханжи и сидит молчит. Иногда, как сейчас, возьмет в руки эмигрантскую газету и молчит.
"Странный человек, - думает китаец. - Чем живет? Не знаю. Почему молчит? Не знаю. Что ему надо в этом маленьком городке? Не знаю. И не надо знать. Деньги платит - хороший человек".
А человек с бородавкой листал газету. Обычно через пару минут он швырял ее в сторону и принимался за ханжу. На этот раз что-то в газете привлекло его внимание. Он впился, глазами в белый лист. Лицо побагровело, острый подбородок начал дрожать.
Китаец чуть приоткрыл щелки глаз. "Чем так возбужден господин?" Трактирщик, не догадывался, что господина взволновало небольшое фото на внутренней полосе. Перепечатка из советской газеты. Трое крепких русских парней с велосипедами. Под фото небольшая ядовитая заметка.
"Красные агитаторы на пути Магеллана. В мае сего года трое русских большевиков под видом спортсменов отправились из Москвы в кругосветное путешествие. Первая страна, которую комиссары Кремля предполагают посетить, - Китай". Значит, нам гостей принимать... Ну-ну...
Смысл заметки был ясен. Но не ее содержание подействовало на человека с длинным лицом. Фото. Вот что вывело его из себя. С одним из велосипедистов он встречался. Совсем недавно. Тот стоял над ним с... винтовкой.
Посетитель вскочил с места и кинулся к выходу. Пробегая мимо стойки, он бросил несколько монет и не забыл своей обычной фразы:
- Это тебе...

* * *

В дом полковника Хлыстова, бывшего сподвижника атамана Семенова, ротмистр Яремко ворвался пулей. И пожалел об этом, так как ударился в темноте прихожей обо что-то. В доме все окна были плотно закрыты ставнями. От шума, наверное.
- У, черт! - взревел Яремко. - Есть здесь кто-нибудь живой?
- Откройте дверь в гостиную, голубчик, и не надо нервничать.
Ротмистр протянул вперед руки. В гостиной его, пришедшего с яркой, солнечной улицы, встретил тоже полумрак. Единственная лампа тускло освещала огромный, во всю комнату, стол, вокруг которого сидело человек пять мужчин, окруженных густым дымным облаком. Кто они - разобрать этого Яремко был не в состоянии. Хлыстова он узнал по голосу.
- Господа, вы видели это? - Яремко швырнул на стол газету, которую прихватил с собой из ресторанчика. - Вы знаете, кто к нам в гости жалует?
- Иван Феодосьевич, а ведь русским офицерам при стало при, встрече здороваться, - прервал ротмистра хозяин. - Огрубели, огрубели вы здесь в Маньчжурии. Увы...
Хлыстов поднялся из-за стола, развел руками и продолжил извиняющимся тоном:
- Увы, надо простить его, господа. Судьба нелегкая у изгнанников.
"Опять комедию ломать начал, - зло подумал Яремко, - а мне начхать сейчас на нее, Мне бы вот до этого "велосипедиста" добраться".
- Ну-с, в чем дело, милейший Иван Феодосьевич? Что оторвало вас от привычных дел? - спросил Хлыстов с нескрываемой иронией.
- Я говорю, газету видели?
- Конечно, она же месячной давности.
За столом кто-то хихикнул.
- Месячной давности?- удивился Яремко. - Так что, же вы мне ее раньше не показали?
- А почему, собственно?
- Так ведь один из этих субъектов, что на фото изображены, - Плющ, кажется, - меня на границе задержал... Из-за него, стервеца, пришлось столько страха натерпеться. Слава богу, сбежать люди добрые помогли.
- И что же вы предлагаете? Сколотить сотню? Уст роить засаду на границе? И... цап-царап большевичков? Да на сук их?
За столом засмеялись. Лицо Яремко исказила злобная гримаса. Рука машинально потянулась к карману брюк, где был спрятан револьвер. Но ее перехватил Хлыстов. Костистыми, железными пальцами он сдавил кисть ротмистра.
- Шутки надо понимать, ваше благородие, и наше положение тоже... Здесь не Даурия, и не Приморье, голубчик... Садитесь.
То, что услышал Яремко, было для него неожиданным. Оказывается, советскими велопутешественниками заинтересовался не только он. Руководители белоэмигрантских организаций давно следили за экспедицией. Следили и тщательно готовились к встрече "красных агитаторов".
- Но мы не думаем, господа, на манер ротмистра Яремко, хватать их и вешать, - развивал свою, мысль Хлыстов. - Нет, господа, игра должна вестись тоньше. Мы должны дискредитировать саму идею задуманного путешествия. Ведь не случайно Советы послали своих спортсменов именно сейчас. Они хотят показать, что стали прочно на мирные рельсы. И промышленность восстановили, и с разрухой покончили, и о здоровье народа заботятся - спорт развивают. Так что же нам делать, господа? - Полковник обвел присутствующих долгим взглядом, словно ожидая от них ответа. Но Хлыстов хитрил: ответ был заготовлен заранее, и не им, а теми, кто сидит повыше.
Полковнику оставалось лишь медленно, словно диктуя, довести его до сведения будущих исполнителей плана, - Нам предстоит решить две задачи. Во-первых, доказать, что продукция советских заводов это - дерьмо, изготовленное малограмотными кустарями, и, во-вторых, что люди, решившиеся на кругосветное путешествие, мечтали лишь о том, как бы в первом же иностранном городе попросить политическое убежище, что они большевистским раем сыты по горло. Вот так-то, господа.
"Опять политика, опять болтовня, - зло подумал Яремко, - а мне нужно просто свести счеты с этим мордастым пограничником... Я мести желаю".
- Вы о чем-то задумались, ротмистр? - Это повысил голос полковник. - А вам в путь нужно готовиться, в Шанхай.
Яремко вскочил с места.
- Садитесь, голубчик, мы ценим ваше рвение. В Шанхае вы поступите в распоряжение уважаемого господина Голубовского, - Хлыстов кивнул в сторону сидящего в дальнем углу и совсем скрытого дымом человека. Тот чуть приподнялся и вновь опустился в глубокое кресло.
- У господина Голубовского надежное место, солидные документы и превосходный опыт в разных деликатных делах. Так что слушайтесь, ротмистр, его и ни-ни...

"ХЛЕБ - СОЛЬ" И ЗЛЫЕ СОБАКИ

Встречали их по-разному. С цветами, плакатами. Это на дорогах Подмосковья, где езда напоминала скорее увеселительную прогулку, чем спортивный пробег. В каждой деревушке, каждом городке - митинг, медь оркестра, речи. Но чем дальше удалялись ребята от Москвы, тем реже семафорил им кумач лозунгов, тем меньше попадалось людей, которые могли понять, куда и зачем едут эти трое. Что поделать, шел лишь седьмой год Советской власти. Вести доходили до глубинки туго: о радио в селах слыхом не слыхивали, а чтобы узнать газетные новости, приходилось побегать по деревне в поисках грамотного человека. Велосипед же в провинции был диковинкой не меньшей, чем аэроплан или дирижабль. И смотрели на машину "о двух колесах" кто с удивлением, а кто и с испугом. В деревнях куры в ужасе метались в стороны, собаки неслись вдогонку с остервенелым лаем, норовя того и гляди ухватить за икры. Бабы, завидя полуголых спортсменов, стыдливо прикрывались платками, а те, что постарше, отплевывались. Все это болью отзывалось в сердце инструктора физкультуры из Петрограда Жоры Плюща. Он, победитель многих соревнований губернского масштаба, был избалован вниманием публики. Крики разгоряченной толпы, поздравления почитателей, атаки корреспондентов доставляли ни с чем не сравнимое наслаждение этому в общем-то хорошему, но не в меру честолюбивому парню. Поэтому мысли Георгия то и дело уносились далеко от пыльной дороги и возвращались к старту. Ах, какой это был замечательный момент! Тысячная толпа заполнила просеки Сокольников. В центре - они, трое смельчаков, решивших поспорить с расстоянием и стихией. На отважных - костюмы с иголочки, заграничный блеск: клетчатые кепи, короткие брюки, пестрые гетры, отглаженные галстуки. Увы, эти костюмы сейчас уныло пылятся на багажниках. Их с успехом заменяют ситчиковые трусы. Правда, с точки зрения спортивной это удобнее, но с точки зрения эстетической... Жорж грустно вздохнул и с еще большим усердием стал крутить педали, Здорово все же было там, в Сокольниках! За плечами первопроходцев выстроился эскорт - двенадцать лучших велосипедистов Москвы... А какую проникновенную речь произнес товарищ Тараскин, как ладно звучал оркестр! Где теперь все это? Где пышные встречи в уездных клубах? Где сытные обеды? Скорей бы добраться до какого-нибудь местного центра цивилизации. Надоел до чертиков этот ведущий в бесконечность проселок...
Едущий впереди Илья чуть притормозил, и они поравнялись.
- Что загрустил? - поинтересовался Бромберг.
- Мысли разные... так сказать.
- Мысли? Разные? Нет, разные сейчас не годятся. Нужна одна - как бы нам удачнее провести лекцию в ближайшем селе. А то, увы, казна пустеет. И вообще, Плющ, вы задумывались над главным вопросом?
- Каким еще? - удивился Жора.
- Вот мы доказали, что без копейки в кармане можно достать велосипеды, что, проявив настойчивость, можно получить официальные документы и организовать небывалое путешествие. Осталось самое главное - доказать, что на этих машинах, - Илья хлопнул ладонью по раме велосипеда, - возможно совершить само путешествие. А как лучше это сделать, я пока не знаю. Мы проехали лишь сотую часть пути, а посмотри на мои ладони - они все в кровавых мозолях. На ногах потертости, суставы ноют, болят плечи. Нет, чего-то мы не додумали... Всего меня отчего-то трясет, а желудок трепыхается, словно подвешен на веревочках.
- Эй, вы там! - донесся до ушей говорящих голос уехавшего далеко вперед Королева, - Чего на месте стоите? Время не ждет.
- Увы, он прав, наш командор, время не ждет, Жора. Нажмем на свои больные мозоли.
Александр все чаще вел пробег. Жорж что-то хандрил последнее время, Илья сдавал физически. И это больше всего расстраивало Королева. Конечно, в спортивной подготовке они допустили просчет. По учреждениям бегали, а о тренировке забывали. Смешно сказать, два месяца до старта они вообще не садились в седло! Как-то по-мальчишески все получилось... Теперь ясно, что в график они не укладываются. В день проезжают едва шестьдесят километров. Осень придется встречать где-то в Сибири, а у них нет теплых вещей. Или вот какую глупость допустили: чтобы облегчить машины, сняли тормоза. И теперь тормозят подошвами ботинок о шины. Обувь горит, да и ненадежен такой стопер. На равнине сходило, а в горах?
Приближение Урала уже чувствовалось. Дорога все чаще горбилась. Поля сжимались в складки. Вот и сейчас впереди виднелся затяжной подъем. На вершине его курилось уютным дымком село...
Остановились возле первого дома. Благо во дворе за забором виднелся журавль колодца, а в горле пересохло. Илья сунулся в калитку. И нос к носу столкнулся с маленькой, согбенной старушенцией. Та, увидев полуголого мужчину, в страхе отступила назад и осенила Бромберга крестом.
- Сгинь, сгинь, нечистый...
- Это правильно, бабушка, нечистый я, грязный, дороги у вас чересчур пыльны. Да и солнце печет... пить хочется...
Заслышав русскую речь, бабка успокоилась, но пошла не к колодцу, а на улицу, явно желая посмотреть, что за люди такие прибыли. Увидев еще двоих молодцов в такой же одежде, что и первый, она истово перекрестилась.
- И что ж это вы, бессовестные, нагишом ходите? Аль кто обобрал вас?
- Да нет, бабушка. Никто нас не трогал, - вступил в разговор Александр. - Просто мы путешествуем, вот на этих машинах... А чтобы удобнее было, разделись.
- Нешто удобно вот так, нагишом, выхаживать? - опять заворковала старуха. - Да еще такими?
Она только, сейчас обратила внимание на загар Александра.
- Пошто это ты азиатом закоптился? Да и он тоже? - старуха указала на Илью, который вновь пытался проникнуть во двор. - Стой, негодник, не марай двор. Коли пить хочется, пусть вон энтот идет. - Старуха указала на Плюща. Рыжий ленинградец упорно противостоял солнечным лучам, краснел как рак, но сохранял первородную белизну.
- Вот любо-дорого посмотреть, беленький, на человека похож. А вы черти чумазые.
Плющ пошел за водой. Знакомство с селом состоялось, На всякий случай путешественники решили натянуть на себя рубахи. Зачем людей, дразнить? Тем более народу на улицах собралось много - базарный день! Ехали медленно, боясь налететь на какого-нибудь зеваку. Весь путь по селу усиленно комментировался.
- Артисты, видать, едут, - с видом знатока произнес толстомордый парень в ярко-красной расшитой косоворотке. - Сегодня в клуб пойдем.
Стоявший рядом старик с окладистой старообрядческой бородой буркнул:
- Не артисты - антихристы.
- Брось, Кузьмич, - осадил его худой мужичонка в лаптях. - На Волге я видал энтих. Циркачи точно будут...
Ребята привыкли к подобным репликам и не обращали на них внимания. Королев давал вполголоса распоряжения:
- Ты, Илья, гони к клубу. Договорись с заведующим о лекции, подготовь объявление. Билет - пятак. Мы с Жорой за хлебом заедем. А то живот уже подводит.
- Мудрое решение, так сказать, - поддержал Плющ. Едва Александр с напарником подъехали к ларьку, как вокруг них кольцом сомкнулась толпа. Люди молча сверлили взглядами неожиданных визитеров. Суровые лица мужиков не предвещали ничего доброго. Кто-то из задних рядов мрачно произнес:
- Надо бы милиционера кликнуть.
Послали за милиционером.
Сойдясь спинами, ребята выставили перед собой, как щиты, машины. Такой агрессивный прием они встретили впервые. На душе стало тоскливо. А из раскрытых окон ларька исходил одурманивающий аромат свежевыпеченного хлеба.
Милиционер с трудом пробился сквозь толпу. Подошел к велосипедистам, кашлянул для солидности и попросил документы. Множество бумаг с гербовыми печатями произвели на него необычайное впечатление. Представитель власти почувствовал глубочайшее уважение к людям, облеченным столь высокими полномочиями. Он взял под козырек и вежливо произнес:
- Милости просим в наши края. - А затем обернувшись к мужикам, строго проговорил: - Ну чего не видели? Расходись!
Толпа сдавалась нехотя.
- Расходись, расходись, - бурчали под нос селяне, - а того не видит, что порядочные люди в таком виде на честном народе не появятся.

* * *

Бывают люди, рожденные для добра. В голодную пору они поделят с тобой краюху хлеба, приютят в ненастный день, придут на помощь - лишь намекни. Из такой породы оказался и Гордей Фомин, бывший чапаевец, ныне сельский милиционер. Как только поредела толпа, он потащил велосипедистов к себе.
- Изба, правда, не велика, но коли потесниться, место найдется. А то, виданное ли дело, сколько верст отмахали! Небось гудят ноги-то?
- Есть малость, - ответил, улыбнувшись, Александр. Ему сразу понравился этот симпатичный долговязый человек в серой солдатской шинели.
Пока шли к дому, Фомин расспрашивал о путешествии, и все больше поражался дерзкому замыслу спортсменов.
Он покачивал головой и бесконечно повторял: "Скажите на милость, что же это будет?"
Двор Фомина не отличался размерами: шагов двадцать в любую сторону. Изба рубленая, прокопченная временем. К ней притулилось небольшое ветхое строение, то ли сарай, то ли хлев - не поймешь. Именно к нему и направился Гордей.
- Здесь ранее коровенка стояла. Но сейчас чисто. Скотину не держу из принципа. - Фомин вопросительно посмотрел на гостей, - дескать, поняли или нет, о чем речь. Но так и не угадав ответа по лицам путешественников, добавил: - Против собственности я...
- А-а... - протянул Плющ.
- Вот те и а... - передразнил Гордей. - Вобчем сараюшка чистый, можно ваши лисопеды поставить. А самих милости прошу - в горницу.
В доме царствовала тишина. Жена Фомина, как он объяснил, с утра снарядилась на базар. А дети? Кто знает, где могут быть дети в погожий июльский день...
- Бегают где-то... - неопределенно сказал Гордей. - Оно и к лучшему: потише без них-то.
Фомин усадил гостей за чисто выструганный дубовый стол, подал крынку с молоком и ржаной каравай.
- Подкрепитесь малость, а я сбегаю посмотрю, куда это ваш дружок делся. Клуб, говорите, поехал искать? Ну тогда я мигом. - И Фомин исчез за дверью...

* * *

Вечером отправились в клуб в сопровождении Фомина.
- Как под конвоем, - шутил Илья.
Было еще совсем светло, и старая церковь с колокольней, срезанной артиллерийским снарядом, четко выделялась на фоне далеких пепельно-серых облаков.
- Храм божий ныне служит культуре, - с видом знатока пояснил Бромберг. - Вы не смотрите, что он обшарпанный. Будьте уверены, внутри совсем даже чисто...
Королева обескураживала тишина, стоящая вокруг церкви. Людей не видно, хотя афишу о предстоящей лекции Илья вывесил на самом бойком месте базарной площади. Да и на церковных воротах она белела. "Может быть, они уже в зале", - с надеждой подумал Александр.
У входа их встретил веснушчатый рыжий паренек, исполнявший в клубе обязанности кассира. Он многозначительно протянул навстречу "лекторам" жестяную банку для мелочи. На дне ее тускло желтел один-единственный пятак.
- Мой, - пояснил парень.
Скамейки в зале пустовали.
- М-да... - смущенно протянул Фомин и поскреб затылок. Непонятно почему, но он чувствовал себя виновным перед этими московскими парнями. - Вот чертовы люди - не хотят культуры! Им бы гармошку на весь вечер да бутылку выжрать.
- Не то говоришь, дядя Гордей, - перебил рыжий парень. - Вы не слухайте его, товарищи. Народ у нас и о культуре физической узнать хочет. Особливо молодежь. Но вот ведь дело какое. Люди в мирной жизни до копейки жадные стали. Вишь, пятак мужик отдаст, если будет знать, что на дело. А лекция, спорт для него пока темнота одна. Так что не обижайтесь. Вот если б даром...
Королев не дал ему закончить:
- Даром так даром! Беги зови народ.
Илья, было, схватил Александра за рукав, стремясь предостеречь от скорого решения: ведь на эти деньги рассчитывали. Но затем махнул рукой и шагнул в глубь зала, к накрытому кумачом столу. Все последовали за ним.
Через час в церкви стало жарко от разгоряченных тел. Запахло семечками и дешевым одеколоном. Сотни любопытных глаз взяли под прицел кумачовый стол. Говорил Илья.
- Сегодня, граждане дорогие, мы расскажем вам о здоровье. О том, как сохранить в себе на долгие годы бодрость духа и энергию...
Александр слушал друга и думал, что на выручку от лекций надеяться не приходится, а путь впереди далекий и не везде им встретится Гордей Фомин...

ВСЕМ ВЕТРАМ НАЗЛО

Дни словно льдинки, брошенные в стремнину времени. Чем сильнее поток, тем скорее тают. Что дни - недели и месяцы с невероятной быстротой исчезали за плечами тройки отважных, оставляя на память лишь ссадины и кровавые мозоли! Кончилось лето. Сентябрь золотой кистью уже подводил черту страдной поре. Вопреки опасениям, ни Урал, ни Сибирь не стали преградой для путешественников. Твердые летние тракты помогали без особых происшествий покрывать огромные расстояния. Машины служили верой и правдой. Два-три прокола и однажды соскочившая цепь - это не в счет. Это "житейское дело", как выражался Илья. Казалось бы, радоваться, надо, а друзья загрустили. Погнались за романтикой, а тут упрямые, скучные будни за рулем. Знай жми на педали и выдерживай курс! Вот с едой туговато, на весь день - ломоть хлеба да кружка воды. В общем, грустно стало путешественникам. А судьба меж тем готовилась их "развеселить" сюрпризами. Первый уже синел вдали горбами Яблоневого хребта. Дорога на подступах к нему угнетала своей унылостью. Голые серые сопки, короткие спуски и нудные "тягуны" - так велосипедисты называют затяжные подъемы. Лишь иногда придорожье порадует глаз ясностволой березкой, а то вдруг на какой-нибудь вершине закудрявится темной шапкой сосновый лес.
Чем выше забирались в горы, тем пронзительней становился ветер. В одной из балок Королев решил сделать привал, благо холодные порывы сюда не залетали. Да и отдохнуть не мешало - два часа в седле! Положили на обочину машины, бросили плащи на упругую щетину травы, растянулись на них блаженно. Плющ задрал к небу ноги. Так медицина, рекомендует. Лежали молча, жадно вдыхая бодрящий воздух, пахнувший почему-то снегом.
"Неужели в горах выпал?- тревожно подумал Александр. - Даже для этих мест рановато".
Как бы подслушав его Мысли, Илья произнес:
- Саша, ты обратил внимание, какой ледяной ветер гулял на тракте? Что бы это могло значить?
Плющ, не меняя позы, с видом знатока ответил за Королева:
- Горы, синьор, так сказать, штука вредная. Как бы нам не пришлось через сугробы пробираться,
- Этого я и боюсь, - включился в разговор Королев. - И чтобы нам не застрять, надо к темноте пройти перевал.
- Что ж, раз надо, значит, пройдем, - ответил спокойно Плющ. - До сих пор судьба нас щадит, опекает даже. Думаю, и на этот раз все обойдется. А жаль... Чертовски хочется чего-то остренького!
- Э, будет еще остренькое, - буркнул Илья. - А пока пожуем друзья. - Он вытащил из кармана плаща небольшой сверток. Там лежали последние три куска черного хлеба с желтым, словно воск, ломтиком старого сала. "Ленч" оказался кстати. Когда, отдохнув, шли к машинам, Королев почувствовал, как что-то хрустнуло под ногами. Посмотрел и присвистнул: вода, заполнившая крошечную выбоину, подернулась льдом, точно слюду кто бросил на дорогу. Подмораживало.
- Что это ты там такое увидел? - окликнул Королева Илья.
- Да так, ничего, поехали...
Горы Забайкалья - не Кавказ. Здесь редко увидишь живописные ущелья, декоративные обрывы, головокружительные серпантины дорог. Здесь все проще и суровее. Складки лысых угрюмых холмов постепенно набирают высоту; и так же незаметно пологие сопки перерастают в крутые, как бараньи лбы, постоянно закаляемые жгучими ветрами вершины.
Дорога по отлогому подъему казалась совершенно ровной, и лишь по тому, что с каждой сотней метров тяжелее становилось дыхание, легко было догадаться - ведет она в гору, к перевалу.
Королев с Ильей понемногу начали сдавать. Плющ это почувствовал и с готовностью вышел вперед, взял на себя лидерство.
Погода хмурилась. Облака густели и наливались свинцом. Думалось, вот-вот упадут тяжелые капли дождя: Но совершенно неожиданно из чернильной темноты туч посыпала ослепительно белая крупа. Твердая, острая, холодная.
Королев ощутил, как барабанит она по застывшему дерматину плаща. По взмокшей спине пробежали предательские мурашки. Александр почувствовал озноб. Чтобы согреться, он прибавил скорость. И чуть было не наехал на Жору. Тот вдруг резко соскочил с машины (что значит ехать без тормозов!). Королеву пришлось свернуть на обочину, и он свалился в придорожную канаву.
- Ты что это? - только и спросил он Плюща.
- Что, что... Иди сюда, сам увидишь. - Саша поднялся и, прихрамывая, направился к товарищу. "Вот колено ушиб совеем некстати", - подумал он.
Жорж стоял озабоченный. Его машина на треть колеса увязла в грязи.
- Топь! - удивленно произнес он, обращаясь к Королеву. - Странно даже. На такой-то высоте!
Подъехал наконец и заметно поотставший Илья. Удивился тоже.
На добрых три десятка метров дорогу, стесненную с двух сторон гранитными глыбами, разрывала жирная, топкая грязь. Легкий морозец прихватил ее лишь поверху.
- Объезда нет, - резюмировал Плющ. - Придется скинуть башмаки, так сказать, и топать.
Взвалили машины на плечи и пошли. Странное дело, но ноги, утонувшие по щиколотку в грязи, не чувствовали холода.
- Ничего не пойму, - снова удивился Королев. - Источник, что ли, здесь бьет какой?
- Очень может быть, - подхватил мысль Илья. - Но оттого, что грязь теплая, она не становится менее вязкой. Вот что важно. И я не знаю, смогу ли сделать еще хоть шаг.
Он остановился возле одного из камней, торчащих в трясине, и положил на него велосипед. Бедный Илья! Он не отличался низкорослостью, но и его затянуло по пояс.
- Брось плащ и ступай по нему, - посоветовал Жорж. - Так древние римляне, кажется, поступали, когда шли по болотам, А может, кто другой...
- Что скажет моя бедная мама?- Бромберг еще нашел в себе силы пошутить...
Тридцать метров топкой дороги отняли добрый час. И все же на перевал успели к полудню. Однако здесь царил вечерний полумрак. Мрачные тучи в плотном строю с неудержимой быстротой атаковали вершину. Они неслись низко-низко, цепляясь за шершавую каменистую спину хребта. Тучи заполонили все вокруг. Они были над головой, перед глазами, сбоку, сзади. А еще был ветер. Бешеный, злой. Он дул с такой силой, словно задумал в одночасье сровнять гору, а этих непрошеных гостей отбросить назад, к ее подножию.
Ребята и впрямь казались себе пушинками, которые хозяин гор может в любую минуту кинуть вниз, в эту сырую серую хлябь. Коченели суставы, металл рулей обжигал пальцы, Пришлось достать носовые платки и обвязать ими ладони.
Крик Ильи заглушил пронзительный вой ветра.
- Стоп, ребята! Я больше не могу...
Надо передохнуть.
Встали посреди дороги. Они знали, что под ногами вершина хребта. Но посмотришь вниз и ничего не увидишь, кроме плотной ваты облаков. Ощущение такое, будто стоишь над бездонной пропастью, которая вот-вот тебя поглотит.
- Жуть какая, - произнес Илья.
- Да, картина невеселая, - проговорил Саша, зябко поежившись. - Один неверный шаг, и можно...
- Что можно? - перебил его Жорж. - Ну, кувыркнешься. Зато на этом месте памятник поставят. И вообще, что наша жизнь в масштабе вселенной? Миг, мгновение, вспышка. Годом меньше, годом больше - разве это имеет значение? Важно, чтобы вспышка была яркой.
- Ладно, хватит чепуху пороть, - впервые за всю дорогу грубо оборвал Плюща Саша. - Мы не за памятником поехали. За делом хорошим. А дело ждать не любит. Нужно скорее вниз, на равнину, в Читу. Тут и впрямь можно окоченеть, в статуи превратиться. - Королев тряхнул головой, стремясь отбросить надоевшие снежинки, и по привычке провел ладонью по волосам.
Перекрывая свист ветра, он крикнул призывно, как когда-то на их проводах Тараскин:
- По коням!..
И они, оседлав машины, рванулись вперед, навстречу кипящей лавине облаков. Это был смертельно опасный трюк. Дорога, нырнувшая вниз, просматривалась лишь на пару десятков метров. Подошва ботинок не такой уж надежный тормоз, а они усиленно жали на педали, стремясь развить предельную скорость. Одно неверное движение, один неожиданный поворот и... Но все трое понимали, что лишь скорость позволит им засветло уйти с этой богом и людьми проклятой лысой вершины, выскочить из-под шапки туч.
Если бы в то время движение на дорогах было бы столь же интенсивным, как сейчас, то тройки несущихся на крыльях развевающихся плащей с криком и гиканьем велосипедистов вызвала бы переполох среди водителей. Уж не сумасшедшие ли? Но на горной дороге господствовала тишина. И напугали они своим видом и криком лишь ветер.
Во всяком случае, с каждым километром спуска он становился все тише, все ласковее. А когда покатили по ровной дороге, и вовсе наступил штиль, и больно жалящие ледяные снежинки сменились нежными густыми хлопьями пушистого снега. Путешественники сбросили уставшие ноги с педалей. Машины теперь сами неслись вперед легко и свободно. И от этой плавной езды, и от этого блаженного чувства теплоты, рожденного напряжением гонки, и от сознания того, что самое трудное позади, довольная улыбка засветилась на усталых лицах. Ее не могли погасить даже обильные струи пота и талой воды. Не омрачила радости победы и неожиданно перебежавшая дорогу маленькая, игриво журчащая речушка. По тому, что через нее не было положено даже мостков, велосипедисты сделали вывод, что преграда невелика. "Пройдем вброд". Плющ и Бромберг решили "форсировать" речку с ходу. Королев на самом съезде к воде вынужден был остановиться - соскочила цепь - и отстал от товарищей. Они уже на том берегу. Кричат:
- Саша, езжай осторожнее! У Жоржа прокол. Видно, камни острые на дне.
Александр подошел к реке. Хрустально чистая вода позволяла просматривать все дно. И впрямь, участок, по которому проехали только что ребята, обильно усыпан мелкими, острыми, как акульи зубы, камешками.
"Не для наших покрышек", - подумал Королев и тут же заметил метрах в пяти по течению идеальную, словно специально выложенную дорожку отличного золотистого песка. Прикинул на глаз: глубина сантиметров тридцать. Подходит. Цепь уже сидела на месте. Можно ехать. Поставил руль по намеченному курсу, энергично оттолкнулся... Вот уже машина миновала откос. Брызги полетели радужным фонтаном. Шины коснулись мягкого дна. Один оборот колеса, другой. Но что это? Руль нырнул куда-то вниз, быстрый поток подсек машину... Тревожная мысль обожгла мозг: "Оптический обман, не рассчитал глубину..." В тот же миг вода тихо сомкнулась над его головой. Пронзительный холод сжал тело...

* * *

Сергей Нилыч Никитин выделялся из среды консульских работников. Во всяком случае, внешне. Черный двубортный костюм удивительно ладно сидел на его хилой фигуре. Тонкую, жилистую шею плотно стягивал ослепительно белый воротник отутюженной сорочки. Скромной расцветки галстук, лакированные штиблеты и перламутровые запонки дополняли его элегантную, но строгую, подобающую коммерсанту одежду.
Сразу видно, порода, - бывало, скажет кто-нибудь из сотрудников Советского консульства в Шанхае, завидев в коридоре Никитина. - Одно слово - английское воспитание!
- Он и время-то все по Гринвичу считает, - поддакнет другой.
Эти люди с рабочими мозолями на руках, живущие еще воспоминаниями о лихих буденовских атаках и не снимающие даже под чиновничьими пиджаками полосатые тельняшки, откровенно недолюбливали Сергея Нилыча.
- А зря, - выговаривал порой сотрудникам консул. - Не понимаете текущего момента. Никитин из другого круга. Что правда, то правда. И в революции не участвовал. Но ведь он все больше за границей жил. И кто знает, по какую сторону баррикад встал бы этот человек, доведись ему быть в России в семнадцатом. Замкнут? Так это от постоянного одиночества. Высокомерен? Так воспитан. Подождите, пройдет время - притрется. А мы ему навстречу сами должны идти. Такие люди, как Нилыч, - по уральской привычке консул называл сотрудников по отчеству, - нам сейчас во как нужны. Спец, на трех языках разговаривает, торговать умеет, аккуратен, исполнителен. Что еще надо? А каков в обхождении! Китайские толстосумы от него в восторге. А нам с ними торговать.
Никитин прибыл точно в назначенное время. Едва часы пробили девять, как его маленькая голова с тщательно уложенными набрильянтиненными волосами показалась в дверях.
- Разрешите, Иван Степанович?
- Конечно, заходи, Нилыч. Присаживайся.
Никитин аккуратно, чтобы не смять брюки, опустился на стул. Достал записную книжку и ручку. Его лицо выражало полное внимание и готовность.
- Видишь ли, Нилыч, в июле месяце из Москвы выехали в кругосветное путешествие три наших молодца...
- Как же, читал об этом в газетах...
- Вот, вот. Появилось однажды такое сообщение, но затем замолкла пресса. Нам известно, что велосипедисты успешно прошли Урал, Сибирь. Но вот что с ними стало дальше - об этом пока сведений нет, - консул замолчал. Воспользовавшись паузой, Никитин спросил:
- А разве это так важно для нашего консульства?
- В том-то и дело, что важно. Их путь лежит через Шанхай. Едут ребята на первых, понимаешь - первых, отечественных машинах. На покрышках "Резинотреста". Не на английских, не на американских - на наших. Для советских заводов пробег имеет исключительное значение. Видишь, какое время пришло: думаем продавать не только лес, пеньку, лен... Машины готовимся пускать на мировой рынок! Вот и здесь, в Китае, кое-какую работу придется провести.
Никитин что-то быстро чиркнул в книжке и произнес вполголоса:
- Понятно. Нужно подготовить встречу. Пригласить деловых людей, прессу.
"Вот ведь молодец: с полуслова все схватывает", - подумал консул, а вслух произнес:
- Точно, встречу спортсменов, их устройство, ну и все прочее мы решили поручить тебе, Нилыч. Местные условия знаешь, тебе и карты в руки. Но прежде всего постарайся запросить Владивосток, где это запропастились наши путешественники. И когда их можно ожидать.
Выйдя от начальства, Никитин направился к секретарю консульства за справкой по одному делу. Петр Лукич - так звали секретаря - являл собой полную противоположность Нилычу. Полурастегнутая косоворотка под серым мешковатым пиджаком, брюки, заправленные в сапоги, нарочитая грубость в обращении, - знай наших мастеровых, нижегородских! Кичился Лукич своей прямотой: "Спрашиваю без обиняков, отвечаю не таясь. Чего рабочему классу таиться?" В то же время сослуживцы замечали: хитрит Лукич, лишнего слова из него не выжмешь, зато сам, если что захочет узнать, жилы вытянет. А любил он знать все. Вот и сейчас, едва остановился возле него Никитин, сразу с вопросом.
- Ну, сам-то зачем вызывал?
- Так, дело одно поручил.
- А ты не темни, Нилыч. Мы по-вашему, - секретарь подчеркнул последнее слово, - не обучены, у нас своя, рабочая, дипломатия - все начистоту говорить, без интриг.
- Позвольте, Петр Лукич, какие же здесь интриги? Просто рано еще о чем-то говорить...
- Ну, ну, - неодобрительно промычал секретарь. Никитин получил от него необходимый документ и вышел. А на столе, представьте себе, забыл раскрытой записную книжицу. Лукич метнул взгляд на страницу, прочел последнюю фразу и протянул:
- Так... так...

ЛЮДИ В ЮРТЕ

Волы тянули дружно, арба уютно скрипела, а усмиренный ветер молчал. От всего этого на душе у Абдая было тепло и радостно. Он тянул свою бесконечную, как забайкальская степь, песню. Она и ровной была, как просторы бурятские, песня Абдая, без подъемов и падений, на одной протяжной ноте. Со стороны услышишь - не поймешь, о чем поет бурят: о радости или печали. А в ней все - и плохое и хорошее, потому что испокон веков здешние люди поют о том, что видят в пути. А в пути встречается разное. Вот и Абдай напевает себе под нос о хорошей морозной дороге, о первом снеге, припудрившем сухую траву, о голубом небе и о своей арбе... Это дети и внуки арата будут думать о "Волге" и самолетах. Пределом мечты Абдая была своя повозка, куда можно загрузить юрту, скарб, жену с детьми, чтобы двинуться вслед за скотом к лучшим пастбищам.
И вот появилась у него арба, новенькая, на больших колесах, пахнущая свежим деревом и дегтем. Скрипит арба, веселит сердце скотовода. А он глядит вдаль, стремясь высмотреть что-нибудь необыкновенное и вставить в свою песнь.
Дорога юркнула в балку... Когда Абдай заметил людей у ручья, он от неожиданности остановил волов, но сообразив, в чем дело, стеганул хворостиной. В это время друзья как раз помогали Александру выбраться из воды. Промокший до нитки, озябший, он пустился на песке в дикий пляс. Жорж захлопал в ладоши и затараторил, подбадривая:
- Давай, давай Сашка! Погоняй кровь, погрейся!
Велик ли толк от такого согревания, когда одежду выжимать надо! Илья рванулся к своей машине - достать спрятанную в багажнике пару белья, но заметил бегущего к ним человека. Бромберг понял по халату, остроухой шапке и высоким, с загнутыми кверху носками сапогам, что это бурят. Намерения неожиданного пришельца были очевидными: он на ходу стягивал с себя верхнюю одежду.
- Живем, ребята!- заорал Илья. - Печка сама к нам явилась!
А Абдай тоже кричал:
- Руска человек греть будем, халат кутать будем!
"Господи, - подумал Илья, - как хорошо, что он знает русский. Скольких бурят в Забайкалье встретили и хоть бы с одним словом перекинулись! Друг, говорящий по-твоему, - это вдвойне друг".
Когда бурят подбежал к Александру, тот уже с себя свитер, брюки и ботинки стянул. Остался в чем мать родила. Абдай услужливо подал халат.
- Мая арба другой есть. Мая арба там, - он показал на возок.
- Вот те раз, - удивился Жорж, - а мы и не замети ли, как ты подъехал. Так чего же медлить? Айда на повозку!
Королев - человек опытный, он знал: в арбе солома, кошма, тепло. И, смачно шлепая босыми ногами, побежал к волам...
За хлопотами и не заметили, как солнце село за горизонт. Быстро темнело. Но Абдай успокаивал; стойбище близко. Ехали молча, Саша, скрючившись, зарылся, как хомяк, в солому. Он отходил понемногу. Жорж с Ильей примостились кое-как "на запятках" маленького возка. Пришлось сидеть тесно прижавшись друг к другу, свесив ноги вниз и держа в руках велосипеды.
Русские молчали, молчал и Абдай: не принято у них тревожить гостей. Меланхоличные волы, издали почуяв жилье, прибавили ходу! Неожиданно где-то справа родился странный вой. Протяжный, тревожный, близкий. Плющ встрепенулся:
- Никак волк?
Илья поддакнул:
- А что, может быть.
- Друг, - Жорж потянул бурята за рукав, - волк, что ли, воет?
- Волк, волк, - согласно кивнул Абдай. - Много, много есть волк. - Он обрадовался возможности поговорить. - Прошлый зима наш человек совсем пропал здесь. Ходил степь, туда-сюда ходил, дела имел. Волк бежал за ним. Человек тоже бежал. Домой хотел, юрта хотел. Пришел юрта - упал. - Бурят стукнул себя по груди.- Здесь плох был, много кровь горла шла.
- Сердце, стало быть, не выдюжило, - констатировал Жорж.
По ушам опять резанул леденящий сердце вой.
- Скоро ли приедем, любезный? - поинтересовался Илья.
- Приехали, - весело ответил Абдай. И впрямь волы остановились. Ребята уловили уютный запах дыма. Не давние тревоги словно растворились в нем.
Абдай откинул полог юрты.
- Ходи сюда, гость будешь, - любезно пригласил он. Согнувшись вдвое, Саша первым юркнул в маленькую дверцу. И сразу же его обдало живительным теплом. В ноздри ударил крепкий запах кислого козьего молока и прелой шерсти. Королев хотел было осмотреть жилище, но в глаза словно песок насыпали: едкий жгучий дым заполнял юрту.
- Ну, что ты тут остановился? - услышал Александр за собой голос Жоржа и почувствовал толчок в спину. - Дай же и нам войти!
Не ожидавший удара Королев упал на четвереньки. И резь в глазах почти прекратилась.
"Ясное дело, - подумал Саша. - Как я раньше не догадался? Дым-то вверх стремится. Вот, оказывается, почему буряты все больше сидят на полу: так хоть смотреть друг на друга можно".
Он отполз чуть в сторону, освободив дорогу другим, и огляделся. Посреди юрты пылал костер. Багровые языки пламени лизали таганок, на котором булькала и ворчала огромная чугунная чаша. Дым от очага, погуляв по жилью, убегал наружу через большую дыру вверху. "Как в каменном веке", - подумал Александр. Женщина, сидящая на корточках перед чашей, монотонно размешивала что-то. Она, казалось, не обращала внимания на ни дым, ни на терпкий тяжелый запах, ни на людей, так неожиданно появившихся в ее доме. "Что это, врожденная покорность судьбе? - снова подумал Королев. - Покорность тем могущественным божкам, что хозяевами расселись в юрте?" Он заметил их на ярко раскрашенных сундуках, прямо против входа, отсвечивающих бронзой бурятских божков-бурханов. "А может быть, она больна, глуха?" Но голос Абдая рассеял эти опасения. Он что-то энергично сказал по-бурятски, и женщина тенью выскользнула из юрты.
- Садитесь, садитесь, - кивал головой гостеприимный хозяин, показывая на плотные куски раскатанного войлока.
Пока растягивали на палках возле очага одежду Королева, а он сам переодевался в белье Ильи, пока рассаживались, женщина вернулась и так же молча вылила в чашу тягучую белую жидкость.
- Чай, чай пить будем. Хорош бурятский чай, - суетился Абдай. Он один передвигался по юрте во весь рост, мало заботясь о своем зрении.
Жорж подмигнул Илье:
- Вот что значит иметь глаза-щелочки. Никакой дым не страшен!
- Брось ты балагурить. Поймет человек - обидится.
- А что обижаться, радоваться надо!
От очага исходил аппетитный запах топленого молока. У ребят, изрядно проголодавшихся, засосало под ложечкой...
В это время в юрту ввалился новый гость. По тому, как радостно встретил его Абдай, - желанный. Человек, бесцеремонно подсевший к очагу, носил бурятскую шапку и сапоги. Но пшеничного цвета косматые брови, красный нос картошкой и длинные, свисающие наподобие огуречного вьюнка усы выдавали в нем русского.
- Дозвольте, представиться, - пробасил усатый, - здешний ветеринарный фельдшер Кузьма Петрович Коротков. Прошу любить и жаловать.
Путешественники назвали себя.
- На этом стойбище я случайно, - продолжал ветеринар, - и вот услышал от милейшей нашей хозяюшки, что Абдай людей привел. Дескать, попали в беду. Как-никак к оздоровительному делу приставлен! Дай, думаю, забегу. Может быть, помощь потребуется...
- Спасибо за добрые намерения, - вежливо ответил за всех Королев, - но, кажется, пронесло. Озяб только маленько.
- Вот, вот, - перебил Коротков, - с озноба все и начинается.
- А ему не в первый раз, - вмешался в разговор Илья. - Его же вся Москва знает! Зимой приходят смотреть, как на святого. Тридцать градусов - ниже нуля, конечно, - а он купается.
- Молодцом! - одобрительно прогудел ветеринар. А затем спросил: - Так вы, следовательно, из столицы матушки? Железкой, что ли?
- Ага, на железках, - поддакнул с серьезной миной Жорж. - На тех, что лежат в арбе у хозяина.
- Как, на велосипедах? - удивился Коротков!- Значит, о вас это в газетах прописано было.
- Во, во, именно про нас!
Ветеринар замолчал и пристально посмотрел на ребят. Тут хозяйка что-то сказала Абдаю. Бурят заулыбался:
- Совсем-готов чай, однако.
"Опять чай. При чем чай, когда явно пахнет молоком?" - примерно такая мысль мелькнула в голове у каждого из спортсменов.
Их минутная растерянность не ускользнула от взгляда ветеринара.
- Когда пить соизволите, - проговорил он, - не удивляйтесь. Чай здесь особенный: молоком и маслом сдобрен. Без привычки - пакостно. Но зато сытно и целебно.
Хозяйка уже обносила гостей плоскими чашками. Досталось каждому и по большому куску мяса. Первый глоток - первая реакция. Королев с трудом проглотил тягучую, необъяснимого вкуса и цвета жидкость. Дипломат Илья сделал вид, что ему очень понравился чай, - ведь ничего другого не дадут! Жорж, не скрывая, морщился.
- Вы по глоточку, по глоточку, - учил Коротков. - За разговорами и пройдет. А поговорить надо. Вон как хозяин на вас смотрит. Любопытствует. Но сам ни за что не начнет. Туземец, а такт имеет.
Что ж, пришлось провести внеплановую беседу...
Бурят слушал, будто дремал, изредка покачивая головой в знак одобрения или, причмокивая языком, когда что-нибудь ему особенно нравилось. Но чем дальше шел разговор, тем чаще на лице Абдая отражалась какая-то озабоченность, словно силился человек что-то понять и не в состоянии был сделать это. Испытывал ли во время рассказа ветеринар какие-либо эмоции - трудно сказать. Коротков отодвинулся в тень и под ее защитой неторопливо похлебывал чай.
- ...и вот на маленькой речушке мы впервые споткнулись, - заканчивал Александр свое повествование.
- Спасибо, Абдай подоспел, а то бы в ледышку я превратился.
Хозяин смущенно заулыбался, а потом вдруг заговорил:
- Вы долго, долго ехали на странных конях. Долго, долго еще ехать надо. Горы будут, звери будут, недобрые люди будут. Зачем, однако? Разве в Москве жить негде? Разве гонят вас злые духи? Разве хотите вы покинуть землю предков?
Королев ответил не сразу.
Приняв его молчание за замешательство, в разговор включился ветеринар:
- Темный ты человек, Абдай. Посмотри на своих гостей. Парни крепкие, могутные. Силы не занимать. Что им тысячу верст отмахать? Покрутят колесами, ну там искупаются разок-другой в студеной водице, поголодают чуток, попотеют. Зато славы сколько в конце пути будет! Слава - штука забористая. Глотнешь и захмелеешь. А захмелев, в смелости, и потеснить кое-кого можно на теплом месте. Это раньше люди больше ради святых мест странствовали, ныне слава их гонит. Известность.
- Э, дорогой товарищ, куда тебя понесло, - прервал Короткова Илья. - О чем это ты? Не пойму. Дай уж нам самим все объяснить хозяину.
- Да, да, Абдай, - заговорил, наконец, Саша. - Не за славой мы гонимся. Другие причины заставили нас сесть на стальных коней, которые называются велосипедами. И не думали мы покидать родных краев. Одна нужда ведет нас по дорогам: узнать и рассказать больше. О чем узнать? О странах разных, о народах всяких и о себе. Не удивляйся. Вот живут люди на земле, ты живешь, мы живем, Коротков... Много людей. Работают, ходят, мыслят. Так день за днем. И не задают себе вопроса; а можно ли сделать больше сделанного? Не задают, потому что не знают возможностей своего организма...
Видя, что бурят не понял последних слов, Королев пояснил:
- Организм - это наши руки, ноги, сердце, голова. Абдай согласно покачал головой. Саша продолжил:
- Вот и нужны испытания для человека, для его силы и воли. Наше путешествие тоже испытание.
- Молодой человек, - снова вмешался в разговор Коротков, - вы и велосипеды испытываете тоже, не так ли?
- И велосипеды.
- Понятно. А насчет "рассказать больше", - это как понимать?
- За рубежом мы будем рассказывать о нашей Советской стране. О том, какую жизнь мы строим. Ну, а на своей земле говорим людям о пользе физической культуры. - Королев вновь заметил недоумение на лице бурята.
- Физическая культура, Абдай, - это бег, игры, борьба. Все, что делает человека здоровым и сильным. Хочешь долго жить - развивай мышцы рук, дыши глубже, бегай. Подожди, пройдет время - будете вы жить в хороших домах. Дети ваши пойдут в школу. И вместе со знаниями они с малых лет будут получать навыки физической культуры. Во какими здоровыми станут!
- Подумать надо, однако, - протянул Абдай. - А вас пусть святые духи защитят в пути.
Разговор прервал Коротков. Он неожиданно, так же как и появился, поднялся с места.
- Засиделся я тут у вас. А засветло нужно в улус поспеть. Так что прощайте, люди хорошие.
Поднялся гость, поднялся хозяин. Погас очаг. Жена Абдая задернула отверстие, через которое выходил дым. Время сна пришло. Затихла юрта. Заснули люди. Лишь Королев притулился у сундука, на котором пылали перед бурханами сальные свечи, достал тетрадь и карандаш. На бумагу легли ровные строчки.

Письмо первое.
Никите Валежникову, Владимиру Петрову, Петру Плотникову, всем новым и старым обитателям комнаты номер пять общежития Инфизкульта.
Три "муравья", оседлавшие веломашины производства завода имени Авиахима, шлют вам горячий инфизкультовский привет от подножия... Яблоневого хребта. Что, ахнули? Так-то. Вон куда мы забрались! И все на своих двоих... колесах. Вижу, Володьке не терпится: когда, дескать, о приключениях опасных пойдет речь? Успокойтесь, тов. Петров, возьмите себя в руки - "кина не будет". И опасных приключений тоже. Не было попросту их. Ни на Волге, ни на Урале, ни в Сибири. Спокойно едем, весело даже. Не верите? Так прочтите кое-что из нашего путевого дневника...
20 июля. Попали в деревушку, где люди впервые видели велосипеды. Деревня разметалась на довольно крутом холме, на подъеме пришлось подхватить машины под мышки и топать пешком. Издали заметили, как от околицы навстречу нам высыпала ватага ребят. Подбежали, тычут изумленно пальцами в технику, робко жмутся друг к другу, бормочут что-то на непонятном языке. Один не выдержал и на ломаном русском спрашивает:
- Зачем такую штуку тащишь?
Признаться, опешили мы от такого вопроса. Первым нашелся Илья.
- Это, - говорит, - наши кони. Едем на них, педали крутим, а они катятся и нас везут.
- Кони! - эхом подхватили чумазые ребятишки. Это слово им знакомо. И тут вся ватага загалдела, зашумела, замахала руками. Езда на "железке" показалась детям невиданной штукой. День был праздничный. Обитатели деревни мирно сидели на завалинках да семечки пощелкивали. С нашим появлением завалинки опустели... Однако пацаны не думали сдавать позиции. Шустрый малыш, первым осмелившийся заговорить с нами, умиленно упрашивал:
- Дяденька, покатись!
Ну как отказать в такой просьбе! Благо и подъем к тому времени кончился. Мы не прочь были щегольнуть своим искусством. Сели. Шум вокруг нас усилился. Подняв облако пыли, рванулись вперед. Но уехали недалеко: новая толпа преградила дорогу. Среди подошедших нашелся один мужик, сносно говоривший по-русски. Он и объяснил нам, что деревня эта татарская, что селяне рады появлению странных путников и приглашают их переночевать. Сон дорогу сдобрит. А мы-то боялись, что не найдем ночлега!.. Прежде чем войти в дом татарина по строго заведенному порядку, стали чистить машины. Пока возились с ними, толпа недвижно стояла вокруг. Лишь ребятишки суетились. И цепь потрогают, и руль покрутят, и педаль повертят. Совсем осмелели.
За смелость нужно и поощрить. Очень кстати пришлись номера "Мурзилки", которыми нас снабдили для распространения. Надо было видеть детей, когда они взяли в ручонки яркие, пахнувшие краской веселые журналы. Залучились, заискрились, заиграли лица! С минуту постояли ребята молча, наслаждаясь подарками, а затем завизжали от восторга. Толкают Друг друга, тормошат и с нас не сводят восхищенных глаз. Даже ради одного этого момента стоило отправиться в путь! Затем дети решили удивить нас знанием русского языка. Один подбежит, другой и сыплют словечки:
- Русска хорош!
- Русска водку любит!
- Русска коней ворует!
- Голова больша, а сам дурак!
Вот те раз! Смеемся. Понимаем: этим татарчата хотели сказать нам что-то приятное.
Ну как, разве не весело? А вот еще "картинка с выставки".
17 августа. Озеро Карачи. Урал, позади. О нем напоминают лишь не зажившие до сих пор раны на ногах. Но, как говорится, раны украшают воина. Карачи - курорт. Единогласно решаем: провести здесь полдня - заслужили отдых. Небо - голубень! Благоухающее разнотравье, и птички поют... Идиллия. Мы в плотном строю курортников, неторопливо "плывущих" к озеру. Перед входом на курорт киргизы продают кумыс, свежайший. Кобылицы пасутся тут же, невдалеке. Взяли четверть (кумыса, конечно). Выпили по две бутылки белой кисловатой терпкой жидкости, И, не поверите, захмелели. И такое блаженство разлилось по телу, такая радость нас обуяла, что решили попробовать все курортные удовольствия. Главное, конечно, купание. Как козлы, запрыгали к озеру. Подбегаем к самому берегу и останавливаемся изумленные. Илья даже ахнул от удивления, а его, сами знаете, редко чем проймешь. Перед нами жарятся на солнце четыре головешки - черных, как уголь, тела. Ну, словно негры в Африке! Первым пришел в себя бывалый наш воин Георгий. Осторожно подошел к одному из чернокожих и так нежненько дотронулся до кожи. А потом, как заржет, ну чисто конь взнузданный, на всю округу! Кричит:
- Так ведь они грязью вымазались!
И пошла потеха. Стали мы нырять в воду. Нырнем, зачерпнем пригоршнями грязь и на себя ее. Вылезли, как черти в аду. И давай дикий хоровод крутить. Тех, что раньше на бережку лежали, как ветром сдуло. Подумали: сумасшедшие какие забрели. Наплясались мы досыта. Пора и честь знать. Зашли снова в озеро - смыть грязь. Но не тут-то было! Вода в Карачах какая-то особенная, немылкая. Смачиваешь грязь, а она еще больше липкой становится. В каждую пору норовит залезть. Час, наверное, промучались. И все без толку. Так и поехали бы дальше неграми, да спасибо какой-то добрый человек выручил. "Вы, - говорит, - молодые люди, под душ сбегайте". И впрямь помогло...
2 сентября. Две недели подряд льют беспрерывные дожди, Теперь не велосипеды везут нас, а мы их. Поменялись ролями. Илья грустно шутит: "Не зачтут нам эти километры: они для пешего туризма". Чернозем, впитавший всю влагу земли, как гречневая каша, вязкий, хватает за ноги и за колеса. Наши прорезиненные плащи давно промокли, так что мы уже разучились различать, что мокро, а что сухо. Проходим за сутки от силы десяток километров.
Но ничего, привыкаем и к такой езде. Выдерживаем порядок: через каждую сотню-другую километров отмечаемся в советах физкультуры или; где их нет, в сельских Советах.
Раны мажем йодом, бинтовать нет смысла: пришлось бы перевязывать обе руки и ноги...
Что, друзья инфизкультовцы, не смешно?
Признаюсь честно, и нам порой бывает не до смеха. Но ведь не в Тарасовку отправились - вокруг света! Взялись - значит, выдюжим.
С тем и заканчиваю свое письмо.
С приветом от всей нашей тройки Александр Королев.
Р. S. Чуть не забыл. Передайте "Рабочей газете", что ее задание по организации подписки успешно выполняется, а путевые заметки скоро вышлем.

* * *

В улус Коротков прискакал среди ночи. Остановил
взмыленного коня возле низенького, почти вровень с землей, бревенчатого домика на окраине. Долго барабанил массивным чугунным кольцом по кованой двери, пока в избушке не послышались тяжелые шаги и хриплый надсадный кашель:
- Кого нелегкая принесла на ночь глядя?
- Свои, Семеныч...
Короткова здесь знали. Дверь, скрипнув, отворилась.
- Проходи, проходи, Кузьма Петрович.
- Не мне проходить, тебе, Семеныч, выходить надо.
- Куда это в темень-то?
- Седлай коня - и к монголам. Дело спешное.
Коротков чиркнул спичкой. Огонь выхватил из темноты бородатое, заспанное лицо Семеныча, старого, но крепкого не по летам казака. Ветеринар почти под нос ткнул ему аккуратно сложенный листок бумаги.
- Вот это передашь Самбу, Из рук в руки. И пусть он переправит письмо дальше. Сразу же. Понял?
- Как не понять, - тихо произнес казак и крякнул. Езда в ночь была ему явно, не по душе.

ВОЛКИ ЖДУТ У ДОРОГИ

Если нелюдимый ротмистр Яремко любил китайский ресторанчик в часы затишья, когда в одиночестве скромно можно насладиться великолепным чаем, то полковник Хлыстов приходил сюда в самый разгар дня на обед. Известный в среде русских эмигрантов как большой гурман, он всякий раз с трепетным волнением совершал эту экскурсию в мир кулинарного чуда, редких запахов и традиционных обычаев.
Розовощекий хозяин замечал, что полковник никогда не запаздывал к началу трапезы и всегда смиренно дожидался ее конца. А это не так уж просто, если учесть, что китайский обед длится без малого два часа. И все время в уютном зальчике царит какая-то особенная, торжественная тишина, словно люди пришли сюда не для принятия пищи, а на молитву. Гости рассаживаются не торопясь, вполголоса ведут непринужденный разговор, как правило связанный с радостными событиями. Скользящие, будто тени, официанты в традиционных белых косынках, повязанных на головах, обносят их неизменным чаем в круглых мисочках - пиалах, без сахара и молока, просто зеленым чаем. Пьют долго, в охотку, как сказали бы на Руси. Но стоит отхлебнуть последний глоток, как неведомая рука метнет на стол перед тобой мисочки с холодными закусками. Их разнообразие поражает воображение непосвященного человека. Нарезанная мелкими кусочками печень, мясо, манящее чесночным запахом, вяленая рыба, украшенная горками зелени, сушеная утка, огурцы с мизинец, огненные помидоры и много еще всякий всячины.
Попробуешь всего понемножку - и можно насытиться. А ведь дальше последуют "серьезные" блюда, самые оригинальные по оформлению, окраске, запаху и вкусу. Тут и хунтун из теста с острой мясной начинкой, и чунь-янь-джу - блюдо из баранины, к которому подают бронзовый горшочек, внутри которого разведен огонь, и плавники акулы, и отваренное в бульоне ласточкино гнездо, и обязательная для каждого мисочка с рисом.
Все это сдабривается подогретым рисовым вином. Но прощание же суп, а потом снова чай...
Ресторанчик был единственной привязанностью Хлыстова в этом захудалом маньчжурском городишке, славившемся лишь тем, что стоял он на границе с Россией. В атмосфере средневекового обеденного церемониала он забывал о своей смертельной тоске, о тех мелких и грязных делах, что поручали ему самые разнообразные белогвардейские центры, вырастающие на чужой почве быстро, как грибы, и так же быстро исчезающие.
И мало кто осмеливался потревожить полковника во время китайского обеда. А коль скоро это происходило, значит, смельчак принес в ресторан известие из ряда вон выходящее.
Вот и сейчас, едва Хлыстов опустил палочками кусок баранины в горшочек с водой (один из непременных приемов приготовления чунь-янь-джу), как заметил в дверях поручика Духанова.
Офицер искал взглядом кого-то. "Ко мне, видимо", - подумал полковник и пожалел о том, что привычная церемония будет прервана.
Верзила Духанов уже неуклюже пробивался к нему сквозь тесный строй легких столиков.
- Что такое? - недовольным тоном встретил его Хлыстов.
Поручик наклонился к самому уху полковника. Душа поручика трепетала. Он знал, что значит китайский обед для полковника, и ждал крепкой взбучки за свое вторжение.
- От Короткова сообщение, ваше высокоблагородие, - прошептал Духанов и сжался.
Каково же было его изумление, когда обычно выдержанный полковник вскрикнул:
- От Короткова?! - Рука Хлыстова застыла над булькающим горшочком. - Что он пишет? Говорите скорей!
- Едут гости... Под Читой уже...
Полковник энергично поднялся из-за стола:
- Немедленно, поручик, разыщите Яремко. В Шанхай ему, завтра же.

* * *

Илья плюхнулся в холодный сыпучий песок:
- Стоп, машина! - крикнул он. - Слезайте, ребята. Втулки протереть надо, иначе сгорят.
Целый день они едут по зыбкой, тяжелой дороге. Колеса велосипедов вязнут в мелком, перетертом временем песке.
- Что тебе Сахара, - ворчит Александр. И вспоминает благословенную Читу. Все было: и первоклассный номер в самой шикарной гостинице, и жаркая баня, и обед, может несколько обильный для их стянутых постоянным недоеданием желудков, и крепкий сон на чистой постели! Не было лишь одного - заграничных паспортов. Вежливый товарищ толково объяснил: дескать, в Китае беспорядки, повременить придется. А чтобы без дела не сидеть, Москва рекомендует прокатиться до Владивостока. Чепуха совсем осталась- каких-нибудь полторы тысячи верст! И вот катят они к Тихому океану. По чертом посыпанной золотистой колее.
Лишь Жорж улыбается:
- Ничего, герой, теперь дело легче пойдет! Места мне знакомые - служил здесь, на границе. Вы пока песочек забайкальский выбивать будете, я проеду чуток, посмотрю, что к чему.
И уехал. Вернулся скоро, все с той же улыбкой на обветренном лице.
- Рано сели на привал, соколики. Через километр песок кончается. Правда...
Плющ замолчал.
- Чего тянешь? - спросил недовольно Королев, заканчивающий сборку колеса.
- Сами увидите, - уклончиво ответил Жорж. Ничего особенного они не увидели: Только то, что дорога раздваивалась,
- Направо пойдешь - в тартарары попадешь, налево - шею свернешь, - пошутил Илья. - А прямо пути нет. Так как же быть, богатыри русские?
- Ты сказки знаешь, вот и решай.
- А что? Поедем туда, где дорога лучше.
Жорж засмеялся:
- Она везде одинакова. Песок кончился, дальше коряги да сучья пойдут. Тайга.
Королев вмешался в разговор:
- Вместо того чтобы зубы скалить, ты бы лучше смекнул, куда ехать. Сам говорил - места знакомые...
- Оно так и есть. Левей нужно принять.
Попали словно в царство бабы-яги. Сучья за спицы хватают. Сухие корни трещат под машинами, то и дело перед носом вырастают пни, иные в два обхвата. Тут не велосипеды - трактор нужен. А по сторонам глухомань. Деревья сцепились судорожно, держатся цепко друг за друга и словно окружают путников. Ни жилья вокруг, ни человека. Километров двадцать отмахали, пока впереди в таежном сумраке не заметили фигурку маленького человека с ношей на плечах. Семенит потихоньку к ним навстречу. Под большой лисьей шапкой - желтое лицо с узкими черными глазками. "Китаец", - сразу определил Плющ и обратился к нему:
- Здравствуй, ходя.
- Ходя теперса нета, руска китайса тепериса товариса, - рассердился китаец.
Жорж сразу смекнул, что дал маху.
- Ладно, брат-товарищ, не сердись. Это так я, по старой привычке. Ну, хочешь, стукни меня, дурака, только скажи, куда эта дорога проклятущая идет. Сил больше нету ехать, все нутро отбило...
Китаец кинул все еще сердитый взгляд на наших героев. Их измученный, потрепанный вид не внушал особого доверия. Да еще эти странные машины... Правда, в Чите он видел такие. Но то город. А чтобы в тайге... Присматривался китаец долго. А ребята терпеливо ждали. А что поделать? Может быть, их судьба в руках этого единственного за весь день встреченного человека!
- Прииск идете, - выдавил наконец из себя китаец и пошел своим путем.
- Да, не велика справка, - озабоченно, проговорил Королев. - Но ничего не поделаешь, надо ехать.
До прииска оказалось совсем недалеко. Но здесь тоже ничего толком объяснить не могли. Сказали лишь, что дальше, километрах в пятидесяти, снова прииск, а куда вообще заведет дорога - не знают. Ребята решили провести "военный совет". Время, их торопило. До настоящих морозов необходимо было добраться до Владивостока.
- Рисковать мы не можем, - начал Королев. - Вряд ли путь ведет на Шилку. Иначе кто-нибудь из местных знал бы об этом. Вернемся назад, к развилке.
- Но... - Жорж хотел было перебить Александра.
- Знаю, жаль затраченных часов. Однако потерять мы можем еще больше.
- Правильно, Саша, какой разговор] - поддержал Илья. - Назад надо.
Плющ сделал поначалу обиженное лицо, - дескать, не доверяете мне... Но затем согласился, правда, как он не упустил случая заметить, из уважения к демократии: подчиняюсь большинству.
От злополучного перекрестка покатили во весь дух, несмотря на ухабы, рытвины и коряги. Ребята спешили, но разве угонишься за осенним быстрым солнцем! Вскоре они уже потеряли друг друга в кромешной таежной мгле. Лишь треск сучьев под шинами да проклятья, срывающиеся порой с языка, напоминали каждому, что товарищи где-то рядом.
Королев шел первым. Первым и остановился он, когда понял, что продолжать езду в таких условиях - безумие: разбиться недолго и машины потерять. Придется ждать луны. Илья, нагнавший друга, согласился с его доводами. А что скажет Жорж? Но Плющ ничем не выдавал своего присутствия. Как ни вслушивались ребята в темноту, они не улавливали звуков движущегося велосипеда. Илья не выдержал, крикнул:
- Жо-о-ра!
Ответило лишь глухое эхо.
- Что такое? - встревожился Александр. - Неужели он так отстал?
- Ты что, не знаешь Плюща? - возразил Бромберг. - Его силы хватит на нас двоих и еще кое на кого. Не мог он отстать. Видимо, стряслось что-то. Ты побудь здесь, а я потихоньку двинусь ему навстречу.
Что же, пожалуй, ты прав. Только не забывай, Илья, покрикивай почаще да погромче. А то растеряемся совсем.
- Хорошее дело, что ж я дурной какой? Орать буду так, что шишки с кедров попадают. Вот так: "Са-а-ня!"
С этим диким криком Илья отъехал от Королева. Еще в течение нескольких минут до Александра долетал голос Бромберга. А затем все стихло. Стихло ли? Оставшись один, Королев вдруг почувствовал, как сумрачная молчаливая днем тайга стала оживать. Отчетливо вспомнились слова, сказанные знакомым охотником: тайга - это загадка. В ней все иначе, все наоборот. Не первый луч солнца пробуждает к жизни, а последний. Лишь в темноте обитатели дебрей чувствуют себя хозяевами лесных просторов, а человек трепещет в паутине звуков, не ведая, с какой стороны крадется к нему опасность.
Королев жадно прислушивался к темноте. Где-то совсем рядом глухо ухнуло что-то, странная возня послышалась за спиной. Кто-то невидимый тяжело засопел, фыркнул. Смачно хрустнула сухая ветка. И Саша отчетливо услышал слабые удаляющиеся шаги.
Каждая минута рождала новые тревожные шорохи, всплески непонятных, таинственных звуков рождались то тут, то там, заставляли тревожно сжиматься сердце. Нет, Королев не был из робкого десятка. Но здесь, в безграничном царстве лесов, отгороженном от всего света плотным кольцом ночи, он вдруг почувствовал себя безнадежно одиноким, откровенно слабым перед силами природы, и ему стало жутко. Ища опоры и поддержки, Саша прижался спиной к шершавому стволу какого-то могучего дерева. И странное дело, обезопасив тыл, он почувствовал себя увереннее! Страшен удар в спину. Встречая опасность лицом к лицу, ты сохраняешь шансы на защиту... И ночные шорохи теперь уже не казались предвестниками несчастья. Наоборот, в них угадывалось соседство живых существ. А значит, уходило прочь самое тягостное в жизни - одиночество. Совсем растворилась тревога, когда над вершинами деревьев сверкнул стальным лезвием краешек лунного диска. И вот он уже все смелее и смелее выползает из своего логова, серебря хвою. Высветил ночной хозяин и лесной просек. Надо сказать, в самый раз. В сотне метров от себя разглядел Королев дорожный поворот и увидел, как из-за него появились фигуры медленно бредущих людей.
Тут же раздавшийся крик "Саша" убедил его в том, что это ребята. Но почему они идут, а не едут, ведь путь достаточно хорошо освещается?
Задержка Плюща объяснялась просто: в темноте он не заметил огромной коряги, налетел на нее со всего маха и свалился, да так здорово, что исковеркал руль. Пока осматривал машину, Саша с Ильей уехали далеко. Естественно, крика приятеля о помощи они не услышали. Пришлось ему одному ковылять пешком по дороге с велосипедом на плече. Версты три отмахал. Замученного, грязного встретил его Илья...
- Так что теперь будем делать? - спросил Королев. - Заночуем здесь, в лесу, а утром отремонтируем руль?
- Брр... - поежился Жорж. - Здесь довольно прохладно, насморк схватить можно, да, кроме того, - он постучал по рулю, - эту железку голыми руками не выправить, кузнец требуется. Нужно до жилья добираться.
- А как? Пешком?
- Зачем же пешком? - вмешался в разговор Илья. - Разберем Жорину машину, навьючим на твой багажник, Саша, а гражданин Плющ устроится у меня на раме. Надеюсь, выдержит?
Так и сделали. На этот раз ехали медленно, осторожно. Королев замыкал колонну: едешь сзади - не потеряешь товарищей. А тайга становилась все гуще, все мрачнее. Дорогу совсем сдавили деревья. Их лохматые лапы то и дело хватали велосипедистов за полы изрядно потрепанных плащей, больно стегали по лицам. Того и гляди без глаза останешься! Езда превращалась в сплошное мучение: от постоянной тряски нестерпимо мутило, казалось, пустой желудок хотел вывернуться наружу. Ныли суставы, уставшие мышцы ног отказывались повиноваться. Ребята с тревогой ждали того момента, когда судорога стянет обручем икры. Тогда все, тогда вались на бок. Не дай бог случиться этому! А тут еще постоянное ожидание удара по лицу, хлестко обжигающего, словно кнутом...
И все же самое страшное произошло позже, когда по логике вещей не должно было произойти, когда тайга неожиданно расступилась, раздалась, заманивая вдаль: вот вам простор, о котором вы мечтали, езжайте себе спокойно и быстро. Но в лесном царстве своя логика. На просторах свои хозяева, те, кого быстрые ноги носят; те, чье присутствие Королев ощутил всем своим существом. Он не видел их, не слышал, а именно ощущал и боялся оглянуться. Лишь прибавил скорость, когда выехали на открытое место. Но разум подсказывал: оглянись человек, так надо. И он оглянулся. И увидел за спиной две распластанные над дорогой тени, четыре горящих в темноте уголька. Леденящий ужас пронзил сердце. Тревожный крик рванулся вдогонку за ушедшими вперед велосипедистами:
- Волки!!!

* * *

Спиридон Лукич не спеша, по-хозяйски навесил замок на ворота кузницы. Снял с пояса ключ и осторожно, словно это была не железяка в две ладони, а хрупкая фарфоровая вещица, сунул его в скважину... Кряк... Хрипло тявкнул замок, сжав свои могучие челюсти. "Ну вот, и еще день с божьей помощью прожит", -подумал кузнец. Это чугунное "кряк" звучало для него дважды в сутки - спозаранку утром и около полуночи. Оно стало для Лукича своеобразным мерилом времени. Все, что существовало вокруг, чем жил и дышал кузнец, делилось для него на две неравные половины: до открытия кузницы и после начала работы. Как-то незаметно для себя, но день ото дня Спиридон все дольше и дольше задерживался у горна.
- Совсем изведешь себя, Спиридонушка, - ныла жена. - Ведь не видим дома хозяина, забудем скоро, с лица каков.
- Не забудете, - усмехался в бороду кузнец. - Коли что, они напомнят. - И Спиридон весело позвякивал в карманах серебряными рублями.
Ради них и простаивал он долгими часами в деревенской кузнице. Работы в первые послевоенные годы было хоть отбавляй! Соскучился мужик по земле. Остервенело брался за свой крестьянский труд. А как обойтись тут без плуга остроотточенного, без телеги крепкой, без бороны, без кирки, без лопаты!
Да мало ли что нужно в хозяйстве... Вот, и спешили мужики к Спиридону, низко кланялись в пояс, просили: "Не откажи, Любезный".
Лукич поломается для солидности: "Рад бы, да металлу нет..." Но заказ всегда возьмет. Жаден до работы, а до денег особо.
Кузница стояла на пригорке. Отсюда, с высокого места, деревня, щедро залита лунным светом, была как на ладони. Серебрится деревянная чешуя крыш. Кое-где керосиново-тускло мерцают окна. Дымок в безветрии струится прямо ввысь. И ни души, на длинной-предлинной, версты в три, сельской улице. Лишь он, Лукич, пройдется сейчас неторопливо, степенно. А что спешить - путь неблизкий, через все село! Его избы даже от кузницы не видно. И всю дорогу будет веселить душу перезвон в карманах. День опять удачливый выдался...
Удивился. Спиридон, когда подошел к дому: три окна горницы залиты светом. "Чо это выдумали керосин жечь на ночь глядя?" - поначалу рассердился он. А потом встревожился: уж не стряслось ли чего? Поспешал к крыльцу. Дернул дверь и еще больше удивился: не заперта. Рванул в тревоге да так и замер. Вокруг стола - честна компания. Жена сидит подперев голову руками. Рядом Митька, его старшой, устроился. И еще три мужика. Да не свои, а, по всему видать, городские. Один, чернявый такой, что-то быстро и громко говорит. Те, за столом, и не заметили даже, как вошел хозяин.
- ...как услышали мы это "волки", так словно крылья обрели. Не верите, потом покажу! Неслись сломя голову; Уже и вой чудился и кляцанье зубов. Шутка ли, в городе о волках лишь читали, ну в зверинцах видели! А здесь на тебе, по пятам идут. В общем, перетрусили здорово. Так, ребята?
- Так, - согласно, ничуть не стесняясь пережитого, поддержали двое.
- Если начистоту - чудо спасло нас. Слышим лай собачий. И свора от деревни навстречу летит. Мы с испуга, видно, и не заметили, что к селу подъезжаем. Чтобы не врезаться в собак, пришлось резко затормозить, да так, что кубарем свалились на землю. Оглянулись, а волков и след простыл. Испугались, видать, собак, не меньше, чем мы их...
Спиридон шагнул в горницу. Его хриплый бас заглушил голос рассказчика:
- А что волка бояться? Мы вот за ними сами бегаем: шкура в три целковых ценится...
При этих словах хозяйка вскочила из-за стола, засуетилась.
- Вот и работничек мой пришел, умаялся небось, мигом на стол соберу.
Митьку со скамьи как ветром сдуло, рванулся на печь, к меньшим братьям, чьи русые головы при появлении отца тотчас скрылись в темном проеме. Отец же грузно опустился на освобожденное сыном место, рядом с "городскими".
- Так вот я и говорю, не волка бояться надо - людей лихих: пошаливают на наших дорогах, золотишко ищут... А вы кто, собственно, будете? - спросил Спиридон.
Илья протянул хозяину руку.
- Бромберг, студент из Москвы, со мной мои товарищи.
- Королев, - представился Саша. - Плющ, - кивнул головой Жорж.
- Из самой столицы, значит? - удивился Лукич и бросил недоверчивый взгляд на гостей. Их затрапезный вид не внушал кузнецу доверия. Худые, грязные, в изрядно потрепанной одежде, они скорее походили на беглых каторжников, коих на своем веку Спиридон повидал великое множество. Видя замешательство кузнеца, Королев протянул ему бумагу и проговорил для убедительности:
- Мы на велосипедах путешествуем. И с документами все в порядке. А что потрепались немного, сам знаешь, через тайгу пробираться - не в тройке кататься по Тверской.
Спиридон долго и внимательно рассматривал бумагу. Разобрать слов он не мог по причине полной безграмотности, но печать произвела на него должное впечатление. Минут пять кузнец не отводил от нее глаз.
- Это ничего, что оборвались, - выдавил он из себя наконец. - Прасковья что надо зашьет.
- Вот здорово! - обрадовался Илья. - Хозяюшка что надо зашьет ну, а хозяин поможет нам...
- О чем это ты? - насторожился Спиридон.
- Сказывают, большой вы мастер по кузнечному делу.
Лукич спрятал довольную усмешку в пышных усах, понял: баба хвалилась.
- Ну, кузнец. А что?
Илья выскочил из-за стола, отыскал в углу исковерканный руль машины Плюща и протянул его хозяину.
- Вот, жертва тайги, так сказать. Надо привести эту штуковину, папаша, в первоначальный вид.
- В какой это?
- В такой, - Илья показал руль своего велосипеда.
Лукич придирчиво разглядывал обе детали. Постучал ногтем по металлу, прислушался, заглянул внутрь металлических трубок, дунул в них зачем-то. У каждого мастера свои секреты.
- Что ж, бывала тяжелее работа...
- Только нам к утру надо, - перебил Илья кузнеца.
Спиридон бросил из-под косматых бровей на студента
оценивающий взгляд и медленно протянул.
- Можно и к утру... Только в трояк вам это обойдется...
Ребята переглянулись. Трояк - это катастрофа. Нет у них трояка. Два рубля едва наберется. На хлеб да на сахар. Поняли они друг друга без слов.
- Ну, а если без трояка? - сформулировал общую мысль Илья.
Кузнец неторопливо поднялся из-за стола. Огладил бороду, смачно зевнул, произнес лениво:
- Не пойдет без трояка... Ко сну мне пора, да и вам тоже. Керосин нынче дорогой. Прасковья! - крикнул он вдруг жене. - Не буду я ужинать, стели гостям на полу...
Ребята лежали, плотно прижавшись друг к другу, под двумя хозяйскими тулупами, В соседней комнате раздавался свистящий храп.
- Заснул, черт, кулачище проклятый, - пробурчал Жорж. - Ему что, а нам хоть пропадай. Или здесь зимовать прикажете?
- Что зря бубнить? - отозвался Саша. - Попробуем утром уговорить кузнеца, должна же совесть у него быть...
- Совесть-то у батьки есть, но даром делать ничего не станет, - чей-то тихий голос прозвучал в темноте над самым ухом Королева.
- Кто это? - спросил он удивленно.
- Да Митька я. А на батьку крест положите. Жаден он больно до грошей, беда право...
- А ты чего с печки слез?
- Да вот, подсобить вам задумал. Дайте-ка мне ваши железяки. Я в кузню сбегаю...
- Вот еще что придумал! Отец услышит - влепит тебе по первое число...
Королев ощутил на своей щеке теплое дыхание подростка и теперь уже совсем рядом услышал его просительный голос:
- Дайте железки, дяденька. Вот, ей-богу, не хуже тятьки сделаю! Кузнечил я уже...
Илья толкнул в бок Королева и прошептал на ухо:
- Не пропадать же нам, в самом деле! До большого снега не доберемся к Владивостоку - крышка. А парень дело предлагает. Справится - "спасибо" скажем, нет - значит...
- Считай, что уговорил...
Ночью в домах, что прижимались поближе к кузнице, ворчали разбуженные домочадцы: "Совсем спятил Спиридон: ни сна, ни отдыха, стучит да стучит. Что деньги с людьми делают, господи..." Над деревенской околицей раздавались равномерные приглушенные удары молота.
Выправил-таки руль Митька! Не зря хвастался. И принес его еще до восхода солнца, пока отец не встал. А с зарей выкатили москвичи машины на двор, выстланный первым снегом.
- Вот тебе на! - удивились ребята.
Королев ласково потрепал русую голову Митьки, выбежавшего проводить гостей.
- Молодец ты, парень. Крепко выручил нас. Вишь, зима поклон прислала, торопит. Ну, а чем отблагодарить тебя? Сам знаешь, с деньгами у нас туго...
- А пошто мне деньги? - обиделся Митька. - Вот если... - Глаза у подростка загорелись озорным огнем. - Вот если... - Он боялся высказать свою мысль.
Илья пришел на помощь пареньку:
- Да ты не бойся, говори!
- Вот если прокатиться мне дадите... - выдавил наконец, из себя Митька.
- Садись! - Жорж с готовностью подставил ему машину.
- Только на раму. Сам не сможешь, учиться надо. Я тебя прокачу.
- Нет, я сам хочу, - упрямо проговорил Митька.
- Правильно, пацан, - поддержал Королев. - Что за езда на раме! Для человека седло предусмотрено. Ну-ка влезай!
Александр подставил велосипед. Еще не веря своему счастью, сын кузнеца ухватился руками за руль. Но тут же разжал ладони и провел ими по холодному металлу, словно поглаживая. Да так нежно, как будто перед ним было живое существо. Пальцы подростка трепетно дрожали, лицо лучилось восторгом. Об одном, пожалуй, жалел Митька в этот блаженный момент - что пустынны улицы села, что не увидят его верхом на диковинной машине товарищи, не позавидуют...
- Ну, что же ты стоишь? - Королев легонько под толкнул Митьку. - Смелее!
Но парень медлил... Москвичу и невдомек было, что не знал тот, как влезть на это самое седло. Ведь не лошадь - за гриву не уцепишься! Митькины глаза ощупывали машину.
Примерялся он, да все без толку. Даже зубы стиснул с досады. И вновь Илья выручил:
- Саша, так ведь он не знает, как сесть.
Королев сильными руками подхватил оробевшего подростка и усадил в седло.
- Ну, крепче держись за руль и жми на педали.
Александр подтолкнул машину и, держась за седло, побежал за ней.
- Ух! - только и крикнул Митька.
Дыхание у него перехватило, руки судорожно сдавили руль. О педалях он и забыл. Ноги, как две длинные жерди, болтались сами по себе по обе стороны велосипеда. Честно говоря, вид у Митьки был совсем не бравый. Ну да черт с ним, с видом! Главное, он... ехал. Да, да, ехал на машине, которую лишь вчера увидел первый раз в жизни! И холодный ветер бил в лицо, и трясло на камешках, и тихо было вокруг. Сердце трепыхалось в груди, радость рвалась наружу. Хотелось петь, кричать, веселиться. О, незабываемый миг первого знакомства с неизведанным! Кто из нас не переживал его, кто не запомнил на всю жизнь! И в Митькину память накрепко, навсегда врежутся прохладное утро, славные люди из Москвы и эта замечательная езда по крепкой, дубленной первым морозом дороге.
Что с того, что на крыльце появился насупившийся отец! Сердится? Будет крепко ругать за ночную кузнечную работу? Обязательно будет. Но уже не в силах он помешать тому, что свершилось.

ВПЕРЕД! ТОЛЬКО ВПЕРЕД!

Ветер, изловчившись, сдернул кепку с головы Королева и кинул под ноги. Александр с трудом наклонился, одеревеневшими пальцами нащупал головной убор и вдруг рухнул рядом с ним на откос насыпи. Он смертельно устал. "Белые мухи" тотчас слетелись к повергнутому человеку. Снег плотно укутывал Королева, норовясь своим предательским теплом усыпить его. Еще миг, еще мгновенье, и человек закроет глаза... Тогда все. Тогда конец...
Вот уже целую неделю они, будто маньяки, тупо и упорно шли по шпалам. С небес, как из разорванного мешка, без конца валила снежная вата. Временами казалось, что кто-то задался целью укрыть землю солидно, добротно. Ехать на машинах невозможно. А идти и того труднее. С каждым шагом проваливаешься по пояс. С усталостью пришло безразличие. Люди идут, не замечая друг друга, не оглядываясь по сторонам... Есть ли предел человеческим силам? Видимо, да, так как свалился самый сильный. А его товарищи? Может быть, они тоже лежат, может быть, их тоже пеленает снег? Александр с трудом расцепил слипнувшиеся веки. В мутной пелене он ничего не разобрал. Но отчетливо различил голос разума: "Надо встать! Надо идти! Только в движении спасение!"
Александр нащупал брошенную машину. Невероятным мышечным усилием подтянул ее к себе, поставил. Уцепился руками за раму, и встал, стряхнув с себя кажущееся пудовым снежное одеяло... Вперед, только вперед!..
Бромберг шел низко опустив голову, пряча от надоедливых хлопьев лицо. Лишь они напоминали ему о реальности. А может быть, это все-таки сон? Ведь слышит же Илья радостный смех, крики ребят... Конечно, вот они, совсем рядом, затеяли на горе веселые игры... Как лихо скользят на санках вниз! Кто-то толкает в бок: твоя очередь. Форменная шинель - нараспашку, фуражка с гербом осталась там, наверху. Он, Илья, в свисте ветра несется под гору. Салазки дрожат, как живые, подпрыгивают на ухабах. Последний крутой поворот и... головой в сугроб. Рядом, откуда ни возьмись, мама. Заботливо ворчит: "Вы посмотрите на этого упрямца. Сколько раз ему говорят: "Надень теплую шапку, иначе схватишь насморк". Так он и шапку не надел и головой в снег. Нет, он не слышит ласковый голос. Только чувствует, как снег щекочет разгоряченные щеки, и совсем не хочется освобождаться от его уютных объятий.
- Илюша, вставай! Вставай, дружище! - Теперь уже Бромберг различает слова. Но это не мама. А кто же так хрипло, простуженно говорит?
Он открывает глаза и видит Сашу.
- Вставай, Илья, идти надо...
- Да, да... - машинально отвечает Илья. Он уже понял, где сон, а где явь. - Пойдем, Саня, обязательно пойдем. А где же Жора? Он шел впереди.
Королев протянул Бромбергу руку...
Плющ сидел на рельсе и смотрел невидящими глазами куда-то вдаль. Вздрогнул, когда ощутил на своем плече прикосновение Сашиной руки, Александр понимал, что нужно что-то сказать товарищу, ободрить, как полагается старшему. Но Королев не мог пошевелить языком, он вновь ощутил безумную усталость и не находил силы даже для одного-единственного слова, Саша лишь вытянул вперед руку.
- Зачем? - прошептал потрескавшимися до крови губами Жорж. - Зачем все это?
Королев не ответил, он все так же молча, но настойчиво тянул Плюща за рукав.
Трудно сказать, надолго ли хватило бы друзьям энергии, пробужденной желанием жить, скорее всего через два-три километра они опять улеглись бы на мерзлую землю, на этот раз навсегда. Но судьба сжалилась над путешественниками. На какое-то время метель вдруг стихла, опустился огромный снежный занавес, и измученным людям открылась величественная картина. Пологий, заросший кустарником берег лениво спускался к могучей реке, что горделиво гнала свои темные воды мимо песчаных отмелей, слизывая с них второпях сугробы свежего снега.
Она была непривычно широка для европейцев, эта неудержимая река, и удивительно красива в своей дикой буйности.
Казалось, время обошло стороной ее берега, оставило их в первозданном виде. Но стоило перевести взгляд вперед по течению, и он обнаруживал следы человека в этой глухомани: огромные каменные "быки" держали на своих могучих плечах стальные фермы шагнувшего через двухкилометровую ширь моста.
- Мост, - чуть слышно прошептал Плющ. И его обожженное ледяным ветром лицо осветилось едва уловимой улыбкой. - Это же Амур, ребята! - последние слова неожиданно вырвались у Жоры криком. В нем звучала надежда...
Перед ними действительно был Амур, или, по-монгольски, Хара-Мурэн - Черная река, или, по-китайски, Хэй-лун-цзян - Река Черного дракона.
Мост оказался исковерканным войной. Несколько его ферм, разорванных посредине, обрывались к бездонной воде. Крепкие стальные настилы уступили место зыбким деревянным мосткам, перекинутым через зияющие провалы и закрепленным лишь канатами. Мостки - метр с небольшим шириной. И это на многометровой высоте. Александр посмотрел на зыбкие конструкции с берега и понял, что путь к их спасению еще не близок, хотя до жилья, как говорится, рукой подать: дымки на том берегу просматриваются. Королеву вдруг вспомнился цирк, последнее представление, на которое они пошли всей группой перед самым отъездом из Москвы.
Жонглеры сменяли акробатов, музыкальные эксцентрики - жонглеров. Под самым куполом известная воздушная гимнастка, играя на нервах зрителей, без какой-либо страховки проделывала головокружительные упражнения. Но вот на арене укрепили две небольшие площадки на высоких столбах. Между ними натянули проволоку. И тогда на площадках появились два человека с велосипедами. Проволока предназначалась им, по ней они должны были ездить на машине, и не просто ездить, но и выполнять замысловатые трюки. Зал напряженно следил за каждым движением отважных велосипедистов, награждая их аплодисментами.
- Вот это работа! - крикнул тогда, не удержавшись, Илья. И вот такая "работа" предстояла им здесь, над могучей рекой. До предела уставшим, голодным...
- Что делать будем? - спросил Саша.
Вместо ответа Плющ подтолкнул велосипед вперед и двинулся вслед за ним к мосту. Илья сделал тоже самое. "А все-таки они молодцы у меня", - подумал Королев, и от этой мысли теплее стало на душе и сил будто прибавилось.
Погода словно ждала этого вызова. Лишь только друзья ступили на стальной настил, как посыпал густой снег, задуло. Метель, бушевавшая и там, на узкоколейке, здесь, на высоте, неистовствовала невероятно. Снежные острые иглы вонзались в лицо. Стыли руки, леденела кровь. Но спортсмены, нахлобучив кепки, сели на машины.
Они ехали медленно, с трудом преодолевая тяжелый напор ветра. Их покачивало из стороны в сторону, как на хорошей волне, но ребята все же двигались вперед, метр за метром, ожесточенно стиснув зубы.
Не слезая с машины, на едином дыхании проскочили первый деревянный мосток. Второй метров через сто. Плющ устремился к нему, заметно прибавив скорость. Близость долгожданного жилья подхлестывала, подзадоривала. В движениях Георгия появилась привычная азартность. Но азарт - плохой помощник: он не дружит с осмотрительностью. Влетев на зыбкие доски, Плющ не заметил на них поперечную перекладину. Неожиданный удар вышиб лихого велосипедиста из седла. Илья, ехавший следом успел лишь заметить, как Георгий, перелетев через руль, провалился куда-то вниз. Его машина чудом осталась лежать на мостике; колеса, сохраняя инерцию движения, еще вращались, блестящими спицами отбрасывая в стороны падающий снег. Бромберг на ходу, чуть-чуть не доехав до злополучных досок, спрыгнул. Рядом остановился Королев. На его лице застыл испуг: он также все видел и теперь откровенно боялся взглянуть вниз, опасаясь самого страшного.
Так и застыли друзья в оцепенении на краю пропасти...
Нет, судьба определенно была благосклонна к ним в этот ненастный день! Снизу, откуда-то из бездны, донесся сдавленный крик Плюща.
- Где вы там, черти? Да помогите мне выбраться!
Вмиг отступил страх: раз кричит, значит, жив.
Королев первым пришел в себя и выбежал на деревянный мостик, к велосипеду Плюща. Здесь Александр опустился на доски и свесился вниз. Сначала он ничего не увидел, лишь дух захватило от непривычной высоты. Но вот метрах в двух под собой, в переплетении металлических конструкций, он заметил застрявшего Жору. Тот висел скрючившись, боясь пошевельнуться. Пальцы Плюща судорожно вцепились в какой-то толстый железный прут. Георгий что-то сказал, но Королев его не расслышал, так как внезапно усилившийся ветер надрывно загудел. Да, собственно, что было слышать? Дело ясное! Александр вскочил на ноги и, подобрав машину Плюща, вернулся к Илье. Бромберг дожидался его у края разрушенной фермы. Он вовремя смекнул что вдвоем на хлипком мостике делать нечего: можно последовать за Жорой, а то и дальше. Но времени зря не терял, достал из своего багажника кусок веревки, у Королева вытащил ремень. Связал все это...
- Держись! - крикнул Саша. - Крепче держись!
Плющ с трудом оторвал пальцы от стылого железа. По ладоням заструилась кровь: примерзла-таки кожа! Но Жорж не ощущал боли. Он напряженно следил за медленно опускающимся концом веревки. Ветер, словно котенок, играл им, раскачивал из стороны в сторону. Поймать конец из того положения, в котором висел Плющ, было делом нелегким. Пограничник не мог позволить себе ни одного резкого движения, ему оставалось лишь ждать того момента, когда веревка приблизится к нему. И не упустить ее. А ветер наглел. Вот он так швырнул самодельную конструкцию, что привязанный где-то посредине ремень плетью стегнул Плюща по лицу. И тут Жорж скорее инстинктивно, чем сознательно, ухватился за него... зубами.
...В тот час, несмотря на непогоду, на противоположном берегу Амура собралось немало всякого народа. Дело в том, что в определенный час с разных сторон к мосту подходили два поезда, транзитным пассажирам для продолжения пути следовало перебежать с вещицами через исковерканные фермы и сделать пересадку. И когда велосипедисты тихо, будто призраки, съехали с моста, они показались выходцами с того света. Судите сами, кругом люди как люди, в теплых шубах, в унтах, в шапках меховых с длинными ушами - зима все-таки на дворе! А эти трое - в рваных резиновых плащах, в кепчонках изодранных, изможденные. В чем душа-то держится! Да еще верхом на чудных машинах! Смотрят дальневосточники на велосипедистов молча, вежливо уступают дорогу, а за внешним выражением почтения читается в их глазах затаенное: "Уж не сумасшедшие ли?"

* * *

Кажется, все, кажется, конец транссибирскому пробегу. Вот она бухта, скованная ледовым панцирем. Если ехать через нее напрямик, то Владивосток совсем рядом. Так и решили. Спустились на лед. Ветер, постоянный их спутник, так сказать, четвертый член группы, посвистывает заливисто. Ни кустов тебе, ни гор - есть где поразгуляться! Но сегодня помогает ветрило, подпирает в спину. Расстегни плащ - полетишь на парусах. Хорошо идут машины по твердому насту, быстро и ровно. Пять километров как не бывало. Вон уж и берег высокий виднеется. Ощетинился частоколом дачных крыш. Рукой подать до города. Быстро едут, а Плющу еще быстрее хочется. Подналег на педали. В спицах радуга играет, переливается. И вдруг из-под колес брызги веером. Даже вскрикнул Жорж от неожиданности и чуть притормозил. Обернулся назад - друзья рядом, значит, тоже заметили воду: Конечно. Королев уже кричит:
- Осторожнее, где-то полынья!
Ледяная ванна перед самым финишем совсем некстати. Это Плющ понимает. Но и поворачивать назад не хочется: слишком манит Владивосток. Показал ребятам жестом: так что, вперед? Те кивнули утвердительно.
- Только тише, - снова крикнул Саша, - и держаться подальше друг от друга, чтобы всем в одну дырку не нырнуть!
А воды становилось все больше и больше, ехать стало трудно - скользят колеса. Впереди маячат черные фигурки людей, тоже в город спешат: день субботний. Семеня смешно, словно грачи. А вот собрались в кучу. С чего бы это? Королев все ближе подъезжал к людям. Уже отчетливо видно, что они машут руками, слышно, кричат что-то. Заметили велосипедистов.
- Назад, назад!! - донеслось до Королева. Он сразу же дал знак друзьям остановиться. Подбежал запыхавшийся парень в черном полушубке.
- Беда, человек тонет! А подсобить трудно, лед хрупкий...
Вот, значит, отчего собрались люди! Что ж, помочь надо. Не зря в институте учили, как спасать утопающих. Применим знания на практике.
- Жора, Илья, машины на плечи и за мной!- скомандовал Королев.
План у него созрел почти мгновенно: положить машины на лед и по ним, как по настилу, подползти к потерпевшему. Так и сделали. Операцию проводил Илья, как самый легкий. Чтоб не промок, на велосипеды расстелили плащи. Изгибаясь словно ящерица, Бромберг в считанные секунды оказался на краю полыньи. Люди одобрительно загудели: "Ну и ловок, однако!" Польщенный Илья уже протягивал руку тонущему. Тот судорожно вцепился в нее.
- Тяни! - крикнул кто-то.
Человек был почти без сознания, наглотался-таки воды... Королев с Плющом уложили его на лед и по всем правилам стали делать искусственное дыхание. Мужики удивлялись: "Во, колдуны выискались!" - А "колдуны" знали свое дело: очухался утопленник, задышал прерывисто.
- Будет жить! - гаркнул парень в черном полушубке и вынул из кармана штоф с самогоном. - Вот еще чуток полечим!
Идти с таким народом было легко и радостно. На сухом льду распрощались, кивнули друг другу. Ребята вновь оседлали свои машины и лихо умчались к маячащим невдалеке сопкам. После Яблоневого хребта езда по ним походила на увеселительную прогулку. Один подъем, другой, и вот он, последний. Остановились, слезли с велосипедов, взобрались на самую высокую точку, чтобы налюбоваться открывшейся панорамой. Прямо под ними серой стальной грудью глубоко дышал хмурый океан. А город, что смело подступал к его седым волнам, еще кутался в утренний туман. Туман мешал. Он не давал возможности по-настоящему увидеть Владивосток. Ну и что из того? Все равно для них это самый прекрасный город в мире! Иначе просто не может быть. Ведь не зря же через тысячи километров они упорно шли к нему, рассчитывая только на силу собственных ног и надежность машин...
Спортсмены стояли недвижно. Несмотря на крепкий свежий ветер, на усиливающийся с каждой минутой снегопад, промоченные насквозь ноги, ребята не чувствовали холода. Они знали - одно - самая трудная часть пути осталась позади. Экзамен выдержан. Саша заговорил первым.
- Жора, помнишь, - спросил он полушепотом, словно боясь спугнуть торжественную тишину, - там, на узкоколейке, ты задал вопрос: зачем, зачем нужно, было идти вперед? Я отвечаю тебе сейчас. Ради вот этого? Ради океана на краю света, ради города, который, я уверен в этом, ждет нас.
Плющ ничего не сказал, он лишь подошел к Александру и крепко-крепко сжал его руку.
- По-е-ха-ли!.. - разнесся вдруг над сопками голос Ильи.
Стремительно завертелись колеса. Лихо неслись велосипедисты под гору, весело перегоняя друг друга. И все бы хорошо, да подвел "Резинотрест", впервые за весь пробег. Жорж, идущий, что называется "на колесе" за Королевым, вдруг заметил, как у Сашиной машины лопнула покрышка. Мгновение - и ее разорвет. Но Плющ в каком-то акробатическом прыжке соскочил с велосипеда и буквально схватил товарища за ногу. Тот, естественно, бухнулся в снег. Проклятия готовы были сорваться с языка Королева, но, заметив, как Жорж зажал рукой покрышку упавшей машины, прикусил язык.
А в общем-то даже это небольшое происшествие не испортило настроения. Они въезжали во Владивосток!

К ВСТРЕЧЕ ГОТОВЯТСЯ ЗАГОДЯ

Телеграмму ему передали с нарочным поздно вечером, поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, Сергей Нилыч прямо с утра направился к секретарю консульства.
Петр Лукич доедал за письменным столом завтрак и не сразу заметил вошедшего Никитина. По правде сказать, поначалу он даже не увидел, а ощутил присутствие специалиста по торговле. Тонкий аромат духов, заполнивший комнатку, заставил поморщиться ее хозяина. Он поднял недовольное лицо от излюбленного чая с размокшим сухарем.
- А, это вы, Никитин? Неужели успели забежать к брадобрею? В такую-то рань...
- На углу парикмахерская Чан-бо-да открывается ровно в час по Гринвичу. Очень рекомендую-с...
- Нет уж увольте. Есть дела поважнее.
Лукич смахнул ладонью крошки со стола, поудобнее устроился в кресле и положил тяжелые руки на стекло, давая этим понять, что неофициальная часть разговора окончена, пора приступать к делу.
- Вы, Никитин, - секретарь упорно не хотел называть специалиста ни товарищем, ни по имени-отчеству, - собственно, зачем ко мне?
- Видите ли, Петр Лукич, из Владивостока получена депеша. В ней говорится, что днями к нам прибывают дорогие гости...
- Это те мальчишки, о которых трубят газеты? - перебил секретарь.
- Вы правы, едут наши уважаемые спортсмены, - ровным голосом, словно не замечая издевки в словах Лукича, продолжал Никитин.
- И когда же они будут в Шанхае? - опять прервал Потапов.
- Вот здесь в телеграмме сказано, - все так же невозмутимо проговорил Сергей Нилыч. - Но дело не столько в самом факте прибытия, сколько в маленьких формальностях, исполнение которых консул возложил на вас...
При слове "консул" лицо Потапова вытянулось.
- Что требуется? - спросил он.
- Совсем немногое. Товарищами буду заниматься я. Вам следует лишь подготовить жилье и проинструктировать технический персонал о встрече. В какой бы час дня или ночи велосипедисты ни появились в Шанхае, они должны найти в консульстве теплый приют.
"Вот еще не хватало всяких чудаков встречать!" - недовольно подумал секретарь, но вслух ничего не сказал, а лишь сделал какую-то заметочку карандашом в блокноте.

* * *

Для этого человека двери Американского консульства были всегда открыты. Вот и сейчас швейцар вежливым жестом пригласил его в тускло освещенный холл.
- Пройдите, консул ждет вас.
Неслышно ступая по пружинящим коврам, гость последовал за неизвестно откуда вдруг появившимся лакеем, здоровенным молодым человеком. В присутствии такого или чувствуешь себя в полной безопасности, или... бр-р... - гость не хотел и думать об этом втором.
- Прошу! - прогромыхал над самым ухом лакей, распахнул дверь и с необычайной для своего веса ловкостью отступил в сторону.
В кабинете царил полумрак. Комната освещалась лишь пляшущим светом камина. Причудливые тени, рожденные его огнем, бегали по высоким стенам, как фигуры немого кинематографа.
Гость не сразу различил хозяина, утонувшего в глубоком, массивном кресле, но отчетливо услышал его сиплый голос: - Что нового?
- Те трое уже взяли билеты на пароход. Они живы, здоровы. И машины, как это ни странно, отлично выдержали первое испытание.
- Почему же странно?
- Ну, знаете ли, война, разруха, отсутствие интеллектуальных людей, технической интеллигенции... если хотите...
- Вы плохо связаны с Россией, - сказал, чуть повысив голос, хозяин. В его тоне сквозило недовольство.
- Возможно, - согласился гость, - учтем. По нашим сведениям, спортсмены должны обратиться к вам с просьбой выдать визы для въезда в Соединенные Штаты. И... - говоривший в этом месте сделал паузу, как бы готовя собеседника к продолжению разговора. Тот поторопил:
- Короче.
- Наш центр, исходя из своих планов и общих интересов, считает невозможным удовлетворение этой просьбы. Надеюсь, консульство США понимает нас?
Хозяин молчал...

* * *

Суденышко было утлое, старое, грязное. По нынешним временам его бы в каботажное плавание не пустили, не то что в "загранку". Но тогда у причалов Владивостока еще не швартовались океанские красавцы лайнеры. Гавань только-только оживала после войны, и каждая уцелевшая посудина бралась на учет, работала на революцию, на молодую республику. Им, правда, предлагали подождать дня четыре, до прихода более комфортабельного - относительно, конечно, - парохода. Однако четыре дня жизни - это уйма излишне потраченных денег. Да и времени жаль...
В общем, погрузились велосипедисты на корабль. По указанию добродушного боцмана прикрутили машины на палубе к каким-то кронштейнам, чтобы не слизнуло случайной волной. Огляделись: теснотища кругом невероятная: ящики, тюки, людей тьма-тьмущая, все больше китайцы и корейцы. Словом, не продохнуть на местах третьего класса.
Но ведь есть, как ни странно, на этой калоше и второй класс! Илья кивнул головой в сторону дверцы, украшенной массивной римской двойкой.
- Может, попробуем?
- Чем черт не шутит!- поддержал Жорж.
Вошли. Спустились по узенькому трапу в довольно просторное помещение. Оказалось, попали в кают-компанию. Пустую, как порожняя бочка. Вот благодать! Только что-то уж больно грозно смотрит на них китаец-буфетчик. Не понравились, одежонка не та? И точно. Как гаркнет из-за стойки:
- Твоя что надо? Твоя билета показывай!
- Зачем кричать? - успокаивал Саша. - Вот тебе билеты.
Китаец снова ругается:
- Другая билета надо! Давай уходи!
- Вот ведь чудак попался, - удивился Жорж. - В пустой комнате сидит и места жалеет.
Буфетчик уже вышел из-за стойки и толкает ребят:
- Уходи, уходи!
- Да никуда мы не пойдем! - рассердился Королев. - Нам и здесь неплохо.
Китаец выскочил из кают-компании,
- Жаловаться побежал, - констатировал Илья.
- Ну и пусть, надоело мерзнуть!
По тому, как вдруг дернулось щуплое тело пароходика, наши путешественники поняли, что якоря подняты. Прощай, Дальний Восток! Здравствуй, страна Китай!
- Здравствуйте, товарищи! - Это обратился к спортсменам прибывший с буфетчиком человек в форме. - Нехорошо получается. Билеты у вас на палубу, а вы, извините, в кают-компанию лезете. Непорядок. Мы ведь вас и, ссадить можем. - Человек говорил монотонно и нудно. С таким спорить бесполезно. Это было ясно. Пришлось ретироваться.
На палубе гулял промозглый, пронизывающий ветер. В конце концов он загнал "знаменитых путешественников", как называли участников пробега владивостокские газеты, в узкий, тесный проход возле уборной. Здесь ребят никто не тревожил, по крайней мере в первое время, а дальше... Общительность и чувство юмора отличали вчерашних студентов. С первых же часов плавания они стали на суденышке своими людьми. И с пассажирами обменяются теплым словом, и вахтенного взбодрят шуткой. Словом, ко двору пришлись. А когда профуполномоченный узнал о их велоодиссее, то немедленно предложил сделать доклад перед матросами. Этот доклад круто изменил "морскую судьбу" спортсменов.
В крохотном кубрике собралась почти вся команда. Слушали инфизкультовцев разинув рты, при гробовом молчании. Ну, а когда кончили ребята рассказ, грянули аплодисменты. А из задних рядов кто-то выкрикнул:
- Качать их!
Энтузиаста не поддержали по причине тесноты помещения.
С этого памятного дня велосипедисты стали спать в тепле, на койках стоящих на вахте моряков. Да и днем не возле уборной ютились, а в матросском кубрике. Уют! Даже книги из библиотеки разрешили брать.
По календарю - январь... Холодный ветер, провожавший пароходик во Владивосток, стих. Все больше распалялось азиатское солнце. После сибирских холодов оно казалось особенно желанным и приветливым. Теперь они готовы были часами стоять на палубе, жадно глотать бодрящий, волнующий воздух океана и любоваться его владениями. Седой исполин не скупился на выдумки, удивлял сюрпризами. То вдруг перед самым носом суденышка встанет из волн дикая, неприступная скала самой причудливой формы, то улыбнется мягкой зеленью манящий своей таинственностью крошечный островок. Удивляли ребят и воды Японского моря, изумрудно-прозрачные, будто подсвеченные изнутри. Но вот прошли, пролив, и за бортом зашумела желтоватая муть. Желтое море. Оно словно увеличенная до бесконечности лужа, выросшая на глинистой почве.
Натруженно гудя, выжимая все, что возможно, из своих допотопных машин, пароходик приближался к Циндао - первому китайскому порту, где пассажирам было разрешено сойти на берег. Еще в пути ребята мечтали проехаться по лабиринтам романтичного китайского города, а попали на широкие, покрытые броней асфальта, типично европейские улицы. Циндао - бывшая, еще совсем недавно, немецкая колония. Это и накладывало свой отпечаток на внешний вид порта. Куда ни глянь, кругом однотипные здания готического стиля с черепичными крышами. Мимо шикарных витрин магазинов снуют автомобили, мельтешат велосипедисты. Их масса в этом чужом на азиатской земле городе, так что никто и не заметил еще троих, влившихся в общий поток. Ребята не скрывали своего разочарования и после намеченных двадцати километров повернули к гавани.
Когда проезжали мимо почты, Жорж неожиданно свернул к тротуару. С криком: "Подождите меня!"- спрыгнул с машины и исчез за стеклянной дверью.

Письмо второе.
Ленинград. Совет физкультуры.
Семену Зайцеву.
Дорогой друг Сема! Вот я и вижу черную зависть на твоем веснушчатом лице: И понимаю тебя. Да, зайчище, Плющ - за рубежом. В полном здравии, с багажом пережитых приключений, увитый лаврами транссибирского пробега. Ты, надеюсь, просматривал "Рабочую газету" - там много о нас в последнее время писалось. Скажу лишь, что на финише во Владивостоке мы произвели потрясающее впечатление. Стоило нам остановиться, чтобы спросить как доехать до городских властей, сразу же окружила толпа народа. И все расспросы, расспросы без конца. А затем митинги, цветы, речи. Не поверишь, лишь через несколько часов удалось вырваться из объятий горожан и попасть в чистую, уютную гостиницу. После всех наших скитаний она показалась настоящим раем.
На следующий день меня с товарищами потащили к врачам. Такой уж порядок - опекают путешественников! О моем здоровье говорить тебе не приходится. Сам знаешь, горы сворочу. А вот москвичи немного утомились, сердечки забарахлили. Конечно, истощали мы из-за регулярных голодовок в последнее время. Вот и посадили нас на якорь на целых три недели. Муторно, конечно, на одном месте, но зато отдохнули на все сто.
Визы получили очень быстро, они пришли сюда значительно раньше нас. И что особенно, обрадовало - перевод из Москвы.
Так что проезд пароходом до Шанхая обеспечен, и еще останется кое-что. Как видишь, все чудесно, брат Сема!
А теперь раскрой глаза пошире: начинаю писать о загранке!
Первый порт, к которому мы подошли, Син-Чжан в Корее. Правда, фактически совсем он не корейский, заправляют тут японцы. Приближалось, празднование Нового года, и стоящие на рейде японские пароходы были украшены елочками и флагами. Красиво! Не успел пароход остановиться, как к борту подошел быстроходный катер. Оттуда два японских жандарма выпрыгнули и шасть на палубу.
Битый час рыскали, как ищейки, - контрабанду выискивали. Знаешь, Семен, высмотрел я на катере знакомую рожу. Только где ее видел - ума не приложу. Ну да бог-с ней! Любопытно другое. Одновременно с катером к противоположному нашему борту причалили "юли-юли", такие маленькие одновесельные шаланды. С них корейцы продавали апельсины, груши, яблоки (и это когда в Питере зима лютует!). Смешно обмен производился. Пассажиры на веревке спускали в шаланду корзину, в ней деньги. Корейцы забирали монету, грузили фрукты. Ну, теперь тяни не зевай! Ползет корзина, как ведро из колодца. Интересно!
И вот еще о чем хочу рассказать. Ты же в порту работаешь. Послушай как специалист. Смотрели мы на стоящий под разгрузкой корабль. Удивились костюмам грузчиков: одеты во все белое, на голове вязаная шапка, как у наших лыжников. Поверх платья надета накидка синего цвета, расписанная иероглифами на спине. На руках грузчиков перчатки, ноги в резиновых полуботинках. Одним словом, цивилизация! Однако изысканные костюмы не мешали докерам быстро справляться с работой. Захватывая железными крючками с деревянной ручкой тюки, они ловко перебрасывали их в сетку подъемника. Вроде бы все здорово: и одеты гладко, и орудуют ловко, но с грустью трудятся. Как рабы. Все время покачиваются в такт и напевают: "Ара-цини, цини ара-цини, ара-цини, цини" и т. д.
Мы долго вслушивались в однообразный мотив, в странное сочетание унылых, цокающих звуков. И нам тоже становилось грустно. А ведь Новый год! Праздник как-никак! Илюха - это один из наших - сбегал за бутылкой сельтерской. Хватили по стаканчику. Какой-то он будет для нас этот год? Как бы там ни было, вернусь со славой.
С физкультприветом. Твой друг Жора.
P. S. В китайском Циндао у причала заметил того, что был в японском катере. Узнал. Помнишь, я рассказывал о бежавшем из-под конвоя белогвардейце? Он. И чего это шмыгает под ногами?

ЧУЖИЕ В ТОЛПЕ

Илья достал из сумки напильник и направился к трапу.
- Ты куда? - спросил Саша.
- За Бромберга ответил Жорж:
- Так сказать, спешит очередную зарубку сделать на раме велосипеда. По числу дней. Летописец! Только вот последние насечки нужно исполнять в виде якоря, чтобы отличить морские дни от обычных. А их одиннадцать набежало.
- Вот именно - одиннадцать, - подтвердил Илья. Он поднял над головой напильник и застучал рваными ботинками по железным ступенькам.
Вернулся Бромберг неожиданно быстро. Сунул в кубрик свою зеленую от морской болезни физиономию и закричал:
- Свистать всех наверх! Незабываемый момент, не виданное зрелище: флагман Дальневосточного флота входит в устье реки Янцзы. Прибываем в порт назначения!
Ребята сорвались с места. Обгоняя друг друга, кинулись к трапу. Все живое, что ютилось на "Ноевом ковчеге", как в шутку окрестили судно студенты, выползло в эти минуты на палубу. Пароходишко робко, словно опасаясь своей дерзости, направился навстречу водам великой китайской реки. Ему было отчего робеть: рядом тем же фарватером двигались огромные пассажирские лайнеры, не корабли, а плавучие города; сзади и спереди нещадно дымили мощные транспорты, беспрерывно гудели работяги буксиры.
А по всей акватории реки, пересекая курс морских колоссов, нахально шмыгали под самым их носом стаи джонок - маленьких, проворных, похожих на ершей. Тьма-тьмущая этих подвижных, невесомых лодочек! Чем ближе к городу, тем их все больше и больше.
- Ну прямо сплав леса на реке Каме, - произнес стоящий рядом с велосипедистами коренастый техник из Доброфлота, с которым наши герои успели подружиться. - С той лишь разницей, - продолжал он, - что там под киль или винт бревно, бывает, попадет, а тут людей утопить можно...
Пароходы то и дело вязли в косяках лодок, стопорили машины, и тогда, как рев раздраженного слона, раздавался над водой могучий трубный гул.
В густом темном тумане приближался Шанхай. Пока маневрировали среди джонок, стало темнеть. Но в заходящих лучах солнца еще более величественными казались громадные дома, парадом выстроившиеся по набережным.
- Скорей бы на берег, - с какой-то удивительной тоской произнес Жорж.
- А куда мы подадимся на ночь-то глядя? - уныло перебил его Илья.
- Это никого не интересует, - вмешался в разговор техник. - Здесь порядок строгий: прибыли к месту назначения - и будьте любезны, с приветом.
Заскрипели якорные цепи. Над палубой разнесся хриплый голос боцмана:
- А ну, пошевеливайся!
Ребята сбегали за своим нехитрым скарбом, расцеловались с матросами, освободили от веревок велосипеды и приткнулись в хвост очереди, выстроившейся у сходен.
Над кофейными водами реки грохотали лебедки, лязгали краны, стучали машины, но все это покрывалось жуткими хриплыми стонами: "Ой-хе, хей-хо..." Это кули в заплатанных отрепьях сгибались под тяжестью ящиков.
Жорж толкнул Сашу в бок:
- Это тебе не цивилизованные докеры в Корее...
- М-да... - неопределенно промычал Королев.
Не люди стояли внизу на причале, а живые скелеты. Ввалившиеся щеки, четко обозначенные скулы, провалившиеся глаза... Вот трое грузчиков впряглись в огромную телегу, напоминающую платформу, и потянули груз весом по крайней мере в тонну.
Ошеломленный Александр остановился посредине трапа. Но резкий толчок в спину заставил его вспомнить, что он загораживает проход. Это торопил Илья. "Иначе потеряем техника, а он обещал помочь с ночлегом". Но доброфлотовца они так и не догнали.
Едва студенты ступили на причал, как плотным кольцом их окружили рикши. Они были такой же неотъемлемой частью этого колонизированного города, как и кули. Каждый день у трапов для пассажиров кают высшего класса выстраивались "рысаки". Люди с высокими, крепкими фигурами, с железными мускулами ног и с прекрасными лакированными колясками на мягких шинах.
Для пассажиров поскромнее существовали "тяжеловесы" - так иронически называли стариков с распухшими от ревматизма ногами. Ревматизм - удел рикш: разгоряченные после езды, они часами просиживают на холодном ветру, а это даром не проходит.
"Тяжеловозы" не стоят, горделиво поигрывая мускулами. Они набрасываются на вас, как рой пчел на сладкое. Они готовы за гроши везти вас хоть на край света. Ребята видели, какими умоляющими, глазами смотрели рикши на пассажиров и просили о величайшем унижении человеческого достоинства, как о высочайшей милости.
- Пойдемте скорей отсюда, - предложил Королев. От первых портовых впечатлений его уже мутило.
В Шанхае тех лет причудливо смешался Старый и Новый Свет и Дальний Восток. На берегах Янцзы, по сути дела, выросло несколько городов, самостоятельных и обособленных: международный сеттльмент, старый китайский город, французская концессия и фабричный район. Каждый жил по своим законам, каждый управлялся своим муниципалитетом.
Путь наших героев лежал в сеттльмент - район архитектурной мешанины, сутолоки, крикливой рекламы. Здесь царствовала роскошь: превосходные набережные, банки-дворцы, величественные полицейские-индусы в красных чалмах, оживление на главной улице Нанкин-Род, фешенебельные отели, небоскребы университетов, подстриженные деревья и гладко "выбритые" газоны английских парков, куда запрещали вход китайцам и собакам.
После погруженной в таежный мрак Сибири Шанхай казался студентам царством света. Все кругом искрилось, сверкало, источало необыкновенное свечение. Самые фантастические краски языками пламени плясали на стенах домов, сплетались в кольца, спирали и уносились к небу феерическим огненным столбом. А у его подножия бесновались, клокотали уличные потоки. Гудели авто, ревели мотоциклы, звонили велосипеды.
Перейти на другую сторону улицы представлялось путешественникам величайшим подвигом. Они долго выбирали момент, чтобы броситься в эту лавину себе подобных и машин. И когда такой момент представился, они, уцепившись за велосипеды, гуськом торопливо перебежали улицу. А стоило ли, собственно говоря, перебегать ее? Эта разумная мысль первому пришла Илье. Он оттащил друзей к какому-то зданию, под покров темного подъезда, и здесь, впервые отдышавшись, произнес:
- Может быть, нам следует все-таки расспросить кого-нибудь, как пройти, пардон, как проехать к консульству?
- Попробуй, - хмыкнул Плющ. - Хотел бы я видеть, кто это поймет тебя в этом вавилоне.
- Попытка не пытка, - отпарировал Илья и тут же уцепился за рукав прилично одетого китайца. - Послушайте, любезный, вы, вероятно, знаете, как...
Не дав Бромбергу договорить, китаец, заслышав русскую речь, выдернул руку и презрительно фыркнул. Не удалась попытка Ильи переговорить и с каким-то европейцем: едва узнав, что имеет дело с советским, тот бросился прочь. Выручил какой-то чумазый кули, случайно остановившийся возле друзей. С грехом пополам он объяснил жестами, в какую сторону им двигаться. Из всего сказанного китайцем ребята уяснили одно: консульство расположено недалеко от отеля "Астор-Хауз", а тот в Шанхае знают все. Так и пустились они в путь по городским лабиринтам, воспользовавшись, как сказочным клубком, названием фешенебельной гостиницы. А ведь выручил этот клубочек, довел-таки до цели! И потребовалось на это не так уж много времени, что-то около часа.
Правда, за этот час произошли события, изрядно испортившие настроение велосипедистам. На одной из улиц они остановились, чтобы пропустить странную процессию, вышедшую из ворот дома. Впереди шли музыканты в белых балахонах, с белыми султанами на головах. Звенели литавры, пищали флейты, гремел барабан. В такт музыке над процессией неуклюже покачивались какие-то куклы и страшные маски в обрамлении пестрых венков из бумажных цветов. За всем этим медленно двигалась большая повозка с продолговатым ящиком.
Ребята заинтересовались, что бы это могло быть, остановились и в тот же миг отчетливо услышали:
- Видите, как знатных китайцев провожают на тот свет? Ну, а вас скоро без музыки хоронить будут, как собак.
Проговоривший это на чистом русском языке человек быстро шмыгнул в толпу. Не успели пройти и сотню шагов - новое происшествие. На них чуть было не наскочил высокий, мускулистый рикша. Не рассчитав разбега, он неожиданно осадил коляску так, что при этом седок наверняка почувствовал легкий толчок. И ведь почувствовал, подлец. Европеец медленно сошел с коляски и, ни слова не говоря, хладнокровно стал избивать китайца тростью. Отбросив велосипед, Королев поспешил было на помощь рикше. Но Илья остановил его - не нужно осложнений, терпи, дружок, ты не в Москве. Вон, кстати, и полицейский спешит, разберется.
Тот действительно "помог": добавил пару увесистых тумаков бедняге. А затем содрал номер с коляски и подобострастно уставился на господина, вымаливая подачку.
- Не слишком ли много на один вечер сильных ощущений? - пробубнил Жорж.
- Много, - согласился Илья, - но мы, кажется, до консульства добрались...
Но рано ребята решили перевернуть первую страницу своей шанхайской эпопеи. Сутки для них определенно растягивались. У входа сияющего чистотой здания с красным флагом путешественников встретил страж порядка - огромный индус в декоративной чалме. Он стоял как изваяние. Он был великолепен. Этакий цирковой факир с черной завитой бородой, с такими же черными зрачками на фоне неестественной синевы белков. Он был необычайно суров и величествен. Ни слова в ответ на расспросы, лишь легкие кивки в сторону часов и девять поднятых вверх пальцев. Показал, скрестил руки на груди и окаменел.
Ребята поняли: консульство откроется лишь завтра в девять. И никто-то их здесь не ждет. Но ведь должно же произойти что-нибудь хорошее в этом городе, не одни же неудачи будут их преследовать! Конечно, нет. Вот вышел из переулка маленький крепкий веселый человек. Он увидел их, сиротливо стоящих у парадного подъезда, и спешит к ним.
- Ну, горе-путешественники, что носы повесили? Бодрее смотрите на жизнь, все в этом мире не так уж и плохо!
Обрадовались ребята встрече несказанно: техник из Доброфлота. Вот кстати!
- Вело ваши мы пристроим в нашей конторе. Развяжете, так сказать, руки. Ну, а ночевать негде. Не взыщите: сам устраиваюсь у знакомого. Да, собственно, зачем вам спать? Шанхай и ночью бодрствует. Смотрите, ходите, впитывайте впечатления...
Без машин шагать стало легче. Можно сходить на набережную Банд. Столько о ней говорили моряки!
Находились, намаялись. Уже и фонари гаснуть стали. Город осматривать, безусловно, интересно, но усталость берет свое. Самое время прикорнуть где-нибудь. Остановились возле городского сада, взглянули на ворота и поняли друг друга без слов. Бегом по усыпанной песком дорожке, вглубь, в свежую зелень кустов. Вот и тенистая беседка. Пуста, лампочка тусклая под самой крышей. Обрадовались ребята, бухнулись на скамейки. Но недолго длилось их блаженство. Чуть задремали - у беседки шаги. Секундой позже в беседку просунулась голова в чалме. Полицейский вежливо, но непреклонно попросил удалиться. Прощайте мечты о крепкой сне на свежем воздухе! Но не в характере путешественников пасовать перед неудачами. Нужен обходный маневр. Страж порядка щелкнул ключом на замке входных ворот и, заложив руки за спину, пошел своим маршрутом. А москвичи, подобрав полы своих рваных плащей, стремглав побежали в противоположную сторону. Обогнули сад, перелезли через, забор и снова к беседке. Вот они, заветные скамейки! Тепленькие еще... Спать, спать, спать...
Но... Вновь в тусклом свете лампочки появилась голова полицейского. Все повторилось, как и раньше. Подчеркнутая вежливость и непоколебимость, унылый марш к входным воротам, демонстративный поворот ключа.
- Комедия окончена, - произнес Королев. - Думается, нет смысла вступать в конфликт с местными властями. Кто против?
Таких не было. Вобрав голову в плечи и сунув руки в карманы, трое отправились бродить по городу. До утра.

КРЫША НАД ГОЛОВОЙ

А в мире за прошедшие сутки ничего особенного не случилось. Появление трех чужестранцев в многомиллионном Шанхае никак не сказалось на четком ритме городской жизни. Все здесь шло по раз заведенным добротным часам. Едва погас вечер, как пришло утро. Появилось оно вместе с первыми нищими, родилось под дрожащие звуки бубнов - неизменных спутников этих китайских отверженных. Заковыляли нищие к излюбленным перекресткам, на свои откупленные у полиции места. Резкими, бьющими по нервам звуками возвестили о наступлении трудового дня и веселые "инструментальщики"- так звали в те времена местных ремесленников. Зазывали мастера. Били методично в дырявые тазы, звенели звонками, громыхали погремушками, под деревянный треск которых вышли на сонные тротуары "живые кухни"- небрежно одетые парни в широкополых соломенных шляпах. Идут вприпрыжку с коромыслом на плечах. Один его конец оттягивает жаровня, на другом - вареный рис, лепешки на бобовом масле - пища! Появились "живые кухни" - жди рабочих, для них - копеечные завтраки.
Рабочий люд проходит по улицам быстро, не задерживаясь. Только что по тротуарам дробно стучали миллионы ног, и вот нет никого. Рассосал город серую молчаливую массу и тут же выплеснул на улицы смердящие бензином и газами потоки. Ожили автомобили, побежали трамваи. Заспешили в конторы чиновники в строгих английских костюмах и цветастых рубашках нараспашку.
Сергей Нилыч избегал городской транспорт: берег одежду, да и о здоровье заботился. Лучше всякой физзарядки, считал он, часовая ходьба от дома к месту службы. Когда еще в сутолоке Дня удастся вырваться на улицу... Никитин, плотно зажав под мышкой объемистую папку, приближался к зданию консульства.
На часах, как всегда, без четверти девять. Точность, по мнению Нилыча, главное достоинство делового человека. Поворот головы налево, на площадь - приехал ли автомобиль консула. Нет. Значит, все в порядке. Поворот направо - не обгоняет ли кто из сослуживцев. Тоже никого. Хорошо. И вдруг взгляд специалиста по торговым делам споткнулся о фигуры, скорчившиеся на тротуаре. В черных, омытых росой плащах, нахохлившиеся, они казались мрачными грифами из какой-то африканской киноленты. Догадка моментально пронзила мозг: "Наши путешественники". И тут же злорадная мысль: "Проворонил все-таки, бюрократ проклятый, не встретил. Ну быть сегодня буре..."
Никитин поспешил к сидящим. Дотронулся до плеча одного из них. Человек вздрогнул, вскинул заспанные глава с припухшими веками.
- А-а...
- Да вы не пугайтесь. Разрешите представиться. Никитин, работник Советского консульства.
- Наконец-то! - радостно произнес человек.

* * *

Консул слушал внимательно, не перебивая, чем сразу же завоевал симпатии спортсменов. Он лишь пристально смотрел на ребят, будто пытался проникнуть в самую глубь их истощенной, плоти. Взгляд его серых глаз был открытый, цепкий. В нем чувствовались сила и доброта одновременно. Лишь однажды полномочный представитель Советской власти в Шанхае позволил себе реплику. Это когда Королев вспомнил о неприятном инциденте на городской улице. Консул вдруг помрачнел и произнес тихо:
- Это еще цветочки. Вы скоро поймете, что в наше время ездить вокруг света - значит не только педали крутить. На ваших плечах огромная ответственность...
Затем все дружно смеялись над похождениями ребят в парке. Впрочем, как опять-таки заметил в заключение беседы консул, веселого тут мало. Он, погасив улыбку, строго посмотрел на секретаря:
- Как же так получилось, Петр Лукич? Почему гостей не встретили и не разместили где следует? Вы же не новичок в здешних местах, знаете, чем все это могло кончиться.
- Иван Степанович, я ведь и швейцара и полицейского предупреждал, - пытался оправдаться секретарь.
- Никитин проверял. Ни швейцар, ни полицейский ничего не знали о возможном приезде путешественников. Как это понимать? - в спокойном голосе появлялась медь.
"Опять этот чистоплюй встрял", - зло подумал Лукич, но вслух произнес виновато:
- Запамятовал, видать, за делами.
- Это ни в коей мере не оправдывает вас. Что вы намерены сейчас предпринять? Как думаете исправить свою ошибку?
Никитин понял, что пришел его черед. Он неожиданно для всех встал с кресла и решительно шагнул к столу консула.
- А, собственно, исправлять ничего не надо, Иван Степанович. Я тут уже кое с кем созвонился и комнатенку заказал. В одном приличном доме. Думаю, гости останутся довольны.
Консул повернулся к секретарю:
- Учитесь, милейший, как надо работать.
А Никитин продолжал:
- Надеюсь, товарищам хватит дня для отдыха. Послезавтра же соберем деловых людей. Расскажете им о результатах пробега по Сибири, покажете наши замечательные машины. Правда... - Сергей Нилыч замялся.
- Ну, ну, смелее, - подбодрил его Иван Степанович.
- Приодеться не мешало бы героям. Сибирские рукавицы и эти... плащи вряд ли произведут нужное впечатление.
- Ну в этом мы помочь можем, а вот на большее, ребятки, не рассчитывайте: тощ наш консульский кошелек...
Королев постарался успокоить консула:
- Да мы вовсе и не думаем задерживаться в Шанхае. Так, недельку, пока деньги из Москвы не придут. А на семь дней двадцать золотых рублей, надеемся, хватит.
Иван Степанович опять обратился к Никитину:
- Сергей Нилыч, помогите им обменять деньги в Дальбанке...
- Обязательно помогу. И еще я хочу испросить вашего разрешения, чтобы поставить велосипеды гостей в одной из комнат консульства. Знаете ли, всякое бывает...
"Ну и хваткий человек, все предусмотрел", - подумал консул и дал свое "добро".

* * *

Никитин вручил спортсменам ключ и распрощался. Комната, вопреки его обещаниям, была далеко не роскошной: удивительно холодная, грязная и почти пустая - три железные кровати, стол да пара венских стульев. Но в тот момент на все это ребята не обратили никакого внимания: свой угол после стольких месяцев скитаний казался им верхом блаженства. Они бросились на кровати и заснули как убитые...
Илья открыл глаза, но так и не понял, проснулся ли. Все вокруг было погружено в чернильную темноту. "Вот это вздремнули! День-то прошел уже..." - подумал Бромберг.
До его ушей донесся слабый скрип дверных петель. Робкий лучик света прошмыгнул в комнату и родил чью-то тень.
- Кто там? - раздалось откуда-то справа. Илья узнал голос Саши и понял, что проснулся не он один. Из коридора хрипло по-русски ответили:
- Разрешите?
- Входите!
По тому, как незнакомец быстро отыскал выключатель, ребята предположили, что он не чужой здесь человек. Так и вышло.
- Митрофан Селезнев, сосед ваш.
Рослый рыжебородый мужик в засаленной косоворотке бесцеремонно пододвинул к себе стул, неуклюже сел на него и, не дав ребятам сказать даже слова, своим прокуренным голосом продолжил:
- Ну и орлы, ну и герои! На железных, фиговинах да через всю Россию-матушку. Вот ведь до чего додумались, светлые головушки!
"Откуда он все знает о нас?" - тревожно подумал Королев, но тут же успокоился: в газетах, наверное, вычитал.
А рыжий все больше распалялся:
- Видно, не сладко живется в Совдепии, коли на своих двоих решили оттедова драпануть. Ножки небось умаялись. Ну ничего, отойдут. Наших тута много собралось, подсобим. Жалеть не будете...
- Э, дядя, - Королев поднялся с кровати, - ты говори, говори, да не заговаривайся...
- А что ты с ним церемонишься? - Это Жорж подошел к Саше. - За рыжую бороду да в дверь...
- Потише, потише, милейшие! - мужик испуганно вскочил со стула. Маленькие глазки его забегали. - Я чего? Я ничего. Думаю, не от хорошей жизни тысячи верст на лесопедах люди, отмахали. Может, что не так сказал, так зачем же драться?..
- Давай, давай, двигай! - Плющ вытолкнул рыжебородого из комнаты и плотно закрыл дверь. Однако она тут же отворилась. Жорж поднял кулак, намереваясь проучить нахального Селезнева, но так и замер. В проеме стоял в покорной позе щуплый, низкорослый китаец.
- Тебе что? - удивленно спросил Плющ. Неожиданный пришелец ничего не ответил, лишь склонился в поклоне.
- Наверное, не понимаешь по-нашему, - догадался Плющ, - так ты жестами объясни.
Китаец что-то сказал по-своему. Минуты две они говорили, каждый на родном языке, и улыбались. Так всегда улыбаются люди, когда не понимают друг друга, и улыбка вместо слов означает доброжелательность.
Наконец Жора показал гостю рукой, - дескать, заходи, не стесняйся. Тот вошел и так же рукой повел кругом, указал на нехитрые предметы обстановки.
- О чем это он? - обратился Плющ за помощью к друзьям.
- Наверное, убирать у нас будет, - смекнул Илья. А китаец тем временем вытащил кошель, высыпал на стол деньги, отсчитал 80 сентов и показал на камин.
- Эх, головы дурные, - засмеялся Королев, - Так ведь он нам печь затопить предлагает! Валяй. Отсчитай, Илюша, ему сколько просит.
Через несколько минут в комнате уже весело трещал огонь. Но китаец на этом не успокоился. Вскоре он еще больше удивил наших друзей, принеся большой поднос с едой. Скинул салфетку и... глаза у ребят полезли на лоб: в огромной миске аппетитно поблескивал золотистым жирком самый настоящий русский борщ, пахнущий перцем и степными травами. Тут же в глиняных горшочках - духовое мясо. Хлеб ржаной, тонкими ломтиками.
- Вот это фокусник! Ай да китаец! - восхищенно воскликнул Жорж. - Но откуда российская снедь в Шанхае?
Чудеса объяснились несколько позже, этим же вечером. Едва путешественники отложили в стороны ложки, раздался стук в дверь, такой робкий, просительный.
- Войдите! - весело пригласили ребята хором.
В комнату шмыгнул высокий худощавый человек с продолговатым лицом, изрезанным глубокими морщинами.
- Залесский, Кузьма Тимофеевич...
- Опять русский, - не скрывая удивления, громко произнес Александр.
- Точно так-с. И удивляться тут нечему. Поселились вы, господа, - незнакомец запнулся, - или вас, простите, товарищами звать надо? Но это и неважно. Одним словом, поселились вы в русском квартале. Тут русский дух, тут Русью пахнет! Так, кажется, у поэта. Так вот, заметил я недавно, как заходил сюда некто Селезнев, и счел своим долгом предупредить соотечественников: берегитесь этого человека.
- Да вы садитесь, - Илья любезно подставил гостю стул.
- Покорнейше благодарю. Только я на минуточку. Люди вы молодые, как бы в беду не попали.
- Не беспокойтесь, папаша, мы сразу раскусили, что за птица такая Селезнев, - сказал Плющ.
- И слава богу, коли заметили. Небось сулил горы золотые на земле китайской.
- До этого не дошло...
- Ну так еще услышите песни соловьиные. He верьте! Ни единому слову не верьте! Живем мы тут хуже собак, в фанзах. Столуемся в харчевнях за несколько коперов. Есть тут поблизости французский монастырь. Так подойдите к нему утром пораньше и увидите длинную очередь людей с жестянками из-под консервов. Все это наши, русские. - Голос Залесского задрожал. - Да что там очередь, жестянки! Жены бывших офицеров по вечерам открыто торгуют собой на набережной. И все чего-то копошатся, кулаками машут, грозят, родному отечеству. Надоело все, господа хорошие, до чертиков.
Эмигрант тяжело вздохнул, обвел ребят грустным взглядом.
- Вот Селезнев меня все время тянет в какие-то союзы. Спасения... Сохранения и еще бог знает какие... Суть их всех едина - воевать с Советами. А я устал от крови во как. Кровь-то, она никогда человека чище не делала. Будь то красная, будь то голубая. Раньше, может быть, и пошел в какой союз, с испуга. Теперь же стар становлюсь: смертью не испугаешь... А вы остерегайтесь Селезнева.

НАСТУПИТЬ БЕДЕ НА ГОРЛО

Слова Залесского оказались пророческими: рыжебородый не простил обиды. Утром, едва Жорж открыл дверь, чтобы сбегать умыться, к его ногам упал большой серый конверт.
- Вот те раз, уже нам почта, - удивился Плющ.
- Из Москвы, наверное? - спросил подошедший Королев.
- И может быть, там деньги? - высказал предположение Илья.
Пока Королев с Бромбергом строили догадки, Жорж вскрыл пакет и вынул из него маленький клочок бумаги. На нем печатными буквами жирным карандашом было выведено:
"Красной сволочи! Предлагаем вам в недельный срок выехать из Китая, иначе поплатитесь жизнью".
Подписи, естественно, не имелось.
- М-да... - только и протянул Плющ.
- Веселенькая история, - хмуро проговорил Королев. И лишь Илью не покинул обычный оптимизм.
- Недельный срок - так это же вечность! Мы столько ни за что не проживем в этом городе. Подумаешь, Одесса какая! Сходим на почту, возьмем деньги и до свидания, мальчишки...
- Илюха прав. - Королев взял из рук Плюща записку. - Порвем к черту эту бумажонку и пойдем скорее по делам. Из Шанхая выезжать надо. - Тут Саша вдруг спохватился, испугался, как бы эту последнюю фразу ребята не приняли за проявление трусости, и быстро добавил: - Не потому, что угрозы Селезнева или там еще кого страшны. Просто здорово мы вышли из графина. Жора! - В голосе Королева уже звучала привычная твердость и деловитость. - Отыщи сегодня какой-нибудь рабочий спортивный союз, сделай отметку и договорись о выступлении. Илья, твое дело - финансы. На почте должны быть переводы. Ну, а мой путь - в Американское консульство за визами.

* * *

Вежливый клерк с похожим на сабельный шрам пробором черных блестящих волос предложил сигарету.
- Спасибо, не курим.
- О! - Клерк кивнул понимающе. - Спортсмен! Хорошо!
Он долго сверлил прозрачными глазами бумаги, поданные Королевым. Но Саша мог побиться об заклад, что чиновник не читал ни строчки. Уже по первым фразам разговора он понял, что здесь, в консульстве, о них знают все. "И чего комедию ломает?.. Может, так принято у дипломатов? Ну что же, торопиться некуда, подождем". Стрелки часов бежали, а клерк все "изучал" документы. Королев заерзал на стуле. Резко зазвонил телефон. Чиновник быстро, словно ждал этого, схватил трубку.
- Ну вот, все ясно, господин Королеф... Саша перебил американца:
- Так, значит, можно ехать?
- Куда хотите, что больше по вкусу, только не в штаты; в визах вам отказано. Приятного вояжа.
Клерк так и застыл с обворожительной, актерской улыбкой, обнажившей два ряда декоративно-белых зубов...
Был четверг - не пятница, было десятое число - не тринадцатое. Черных кошек в квартале не сыщешь. И все-таки это был чертовски несчастливый день! Только Саша переступил порог квартиры, как столкнулся с Ильей.
- Понимаешь ли, Королев, - вот ведь как официально начал, - десять тысяч верст - не фунт изюма. И связь после войны, наверное, никак не раскачается.
Александр не выдержал:
- Не трави душу, Илья, обойдемся сегодня без дипломатии.
- А кто сказал, что это дипломатия? Просто я хочу сообщить: переводов на наше имя не поступало. Ты почему трясешься, у тебя жар? Нет? Ну и хорошо. Да бог с ними, с переводами! Голова на плечах, руки, ноги целы - подзаработаем. Главное, визы у нас в порядке. Так я говорю?
- Все так, Илюша. Только визы нам не дали.
- Хорошее дело. Как же так? Мы такие шикарные планы нарисовали...
- На планах, видимо, придется поставить крест. Связали нам руки американцы, - Саша устало опустился на кровать.
- Это очень скверно, Саша. Что же скажем вашим в институте? Они так верили в нас...
- Что скажем, что скажем... Не мы визами занимаемся. Пусть у Наркоминдела спрашивают....
- Что за крики я слышу? - на пороге стоял Жорж. - Кричать - значит расходовать много энергии. А силы нам нужно беречь. Лишь на них надежда. Помощи от рабочих союзов ждать не приходится. По очень простой причине: нет таковых в благословенном Шанхае. Рикшам и кули, говорят, не до спорта. Так-то, орлы боевые.
Илья и Саша молча смотрели на товарища - вот и еще одна неудача.
Однако молчание длилось недолго. Королев понял, что необходимо подбодрить друзей.
- Союзов нет, говоришь? - он встал во весь рост. - А разве мы не ячейка союза советских студентов, вчерашних рабочих? Вот и будем на эту ячейку полагаться. В Америку не пускают? Да разве вокруг света только через нее можно ехать? Так ведь, Илья?
- Ты прав, как никогда, Саша. Я хочу еще добавить насчет финансов. Деньги за труд платятся, а кто сказал, что мы лентяи? Так что все проблемы разрешимы, командор.
- Вот именно. А сейчас пора в консульство. Никитин назначил на завтра встречу с буржуями местными, с газетчиками. Не мешает обговорить кое-что.
Последняя неудача поджидала ребят в консульстве. Никитин растерянно разводил руками:
- Ума не приложу, убейте меня, не пойму, в чем дело. Отказались господа коммерсанты от встречи! А ведь и час был точно обусловлен - в десять ноль-ноль по Гринвичу. И газеты прислали своих представителей на пресс-конференцию.
Оказавшийся рядом Петр Лукич пробубнил сердито:
- А что тут понимать? Бойкот. Не желают, значит, дело иметь с нами.
- Но ведь они же торгуют с Россией! Нет, тут что-то не так...
- Велосипедисты смотрели на Нилыча, слушали его и, право же, совсем не огорчались: интуитивно они чувствовали, что так и должно было случиться. Беда не приходит одна. Нужно лишь наступить беде на горло.
День закончился на почте. Выделив значительную сумму из своего скудного бюджета, путешественники отправили телеграммы в "Резинотрест", на завод, в редакцию "Рабочей газеты". Тексты их были лаконичны, как сигнал "SOS": "Нужны деньги". По самым скромным подсчетам, требовалось что-то около трехсот долларов. Призывы о помощи понеслись в Москву. Оставалось ждать.

* * *

Это стало правилом. Каждое утро Жорж, по армейской привычке встававший раньше других, приносил в комнату какую-нибудь гадость: то рисунок хулиганский, то письмо подметное с грязными предложениями, то обрывок веревки в виде петли - намек довольно прозрачный. Обитатели квартала, судя по всему, решили "добить" спортсменов. Акции принимали более радикальный характер. В один прекрасный день москвичам отказала в обедах русская харчевня. Но, как говорится, не бывает худа без добра. "Интендант" - Илья даже обрадовался последнему обстоятельству: содержимое кошелька таяло, а обеды стоили довольно дорого. После недолгих споров отважились познакомиться с "ходячими кухнями" - однообразно, зато дешево.
На исходе недели ребята поняли: нужно еще туже затянуть пояса. Пришлось отказаться и от топки. Но спасение заключалось не в том, чтобы до минимума сократить расходы, - нужно искать доходы. Работать! Неизвестно, сколько будет длиться их вынужденное пребывание в Шанхае: месяц, два, год... И друзья спешили к нанимателям. "Мы ищем работу", - говорили ребята в самых различных конторах. "Нужны рекомендации русских колонистов", - следовал ответ. Но подметные письма в рекомендации не годились. "Согласны делать что угодно за умеренную плату". - "На что угодно у нас есть китайцы". Везде вежливые улыбки, бесконечные поклоны, сочувственные взгляды и стереотипное "нет", "нет", "нет"...
Никитин успокаивал:
- Все устроится. - А потом вдруг пускался в рассуждения: - Вообще-то понять хозяев можно. Люди вы для них случайные, проезжие. А какой работник из бродяги? Надеюсь, не обидетесь за такое слово. Может быть, вам подписать контракт на годик-другой. Поживете здесь, пообвыкнете, а там и двинете дальше.
- Не дело говорите, Сергей Нилыч, - старательно сдерживая себя, говорил в таких случаях Королев. - Нам только бы на дорогу заработать.
- Да я ничего и не предлагаю, просто стараюсь объяснить вам поведение нанимателей...
А что толку в этих объяснениях, когда Илья не знает, на что купить завтра рисовые лепешки?..
Выручил ребят старик Залесский. Однажды он пришел возбужденный и радостный.
- Милейшие, а на гитаре у вас кто-нибудь играет? - удивил он путешественников вопросом.
- Ну я, - неуверенно протянул Жорж.
- А балалайка у кого в руках бывала? - продолжал все так же загадочно Кузьма Тимофеевич.
- Балалайка? - переспросил Саша. - Бренчал когда-то в детстве...
- Так. Остается узнать, на что способен наш весельчак Илья.
- Если бы вы спросили у моей мамы, кто лучший игрок на мандолине во всем Барнауле, она бы ответила: "Мой Илюша!"
- Так это же великолепно, мои юные други! - Залесский раскинул в стороны свои длинные жилистые руки, словно пытаясь схватить ребят в охапку. - Ну-ка-с, милости прошу ко мне поближе. Замечательная есть идейка!
Илья высказал предположение:
- Организуем музыкальную школу на дому.
Кузьма Тимофеевич укоризненно посмотрел на Илью, но произнес тихо, без обиды:
- "Не спеши сам с советом - торопись следовать умному, совету" - так народная мудрость учит. Моя идея со всем другого рода. В кабаках портовых да ресторациях местных нынче великий спрос на русскую музыку. Сентиментальный, что ли, народ пошел: любит, чтобы у него слезу вышибали, песню тягучую, задушевную просит. Вот я и намекнул тут одному приятелю, что есть у меня на примете отменные музыканты. Так что, не подведите, - Залесский хитро подмигнул ребятам. - Инструмент найдете у меня. Правда, балалайка с трещиной, а на гитаре струны не хватает. Да ничего, сойдет.
На следующий вечер в районе порта обыватели наблюдали странную кавалькаду: три велосипедиста медленно гуськом ехали вдоль самого тротуара. У каждого к багажнику прикручен музыкальный инструмент. На передней машине, впереди рослого парня, примостился на раме худенький старичок в чесучевом пиджаке и соломенной шляпе времен первой мировой. Кавалькада остановилась у затемненного входа известного своими скандалами кабака. Вот и сейчас навстречу новоиспеченным оркестрантам двое дюжих полицейских тащили по каменным ступеням обмякшее тело человека в матросской форме. Его окровавленное лицо стянула судорога.
- Ничего страшного, - пояснил Залесский, - англичане подрались. Так они между собой, других не трогают. Идемте быстрей, хозяин ждет.
Путешественники окунулись в липкий, почти осязаемый запах кислого вина, крепкого табака и разгоряченных человеческих тел. Низкий свод огромного зала, казалось, держался на столбах густого дыма. Сквозь его фантастические разводы едва просматривались столики, за которыми полулежали, полусидели люди, впитавшие в себя соль моря. Шальные, как океанский ветер, щетинистые, как корабельный канат. Они кричали что-то, каждый на своем языке, стучали кружками. То и дело раздавались взрывы хриплого хохота и пьяный женский визг. Невообразимый гвалт распирал кабак, тяжело давил на перепонки человека, впервые сюда попавшего.
Хозяин ресторана, маленький круглый китаец, радостно встретил "музыкантов". Он долго тряс каждому руку, а Кузьму Тимофеевича в знак особого расположения все время похлопывал по плечу и приговаривал:
- Огожен шанго, шибко шанго. ("Русский хорошо, очень хорошо").
Шустрый мальчонка из прислуги притащил на импровизированную эстраду три маленьких стульчика. Рассаживались долго, чинно, степенно. Тронули струны. Залесский, устроившись поблизости, поднял вверх большой палец, - дескать, все, начинайте. Не робей, Россия!
"А, чего, собственно, робеть? - подумал Александр. - Кто в этом аду что разберет? Играй себе погромче да поживей..."
Королев наклонился к уху Плюща:
- Ты, Жора, аккомпанируй нам. Мы-то с Ильей в общежитии баловались на инструментах. Можно сказать, спелись.
- Понятно. - Жорж выпрямил спину, положил ногу на ногу. Илья напряженно смотрел на Королева, боясь пропустить ответственный момент. Вот он. Саша поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем, помедлил секунду и вдруг бросил ее на балалайку... Пошло! Запели, заплясали струны! Понеслась в зал "Коробочка"...
Будем честны, аплодисментов особых они в тот вечер не сорвали. Но к полуночи кепка, брошенная на эстраду, была почти полна.

ХИЩНИК ВЫПУСКАЕТ КОГТИ

Консул от души рассмеялся. Что ни говорите, но такой прыти от ребят он не ожидал. Русский оркестр в портовом ресторане! Вот ведь до чего додумались...
- И говорят? неплохо это у вас получается? - подавляя очередной приступ смеха, наконец проговорил Иван Степанович.
- Вроде не жалуются. И на щедрость матросов не обижаемся, - ответил оробевший поначалу Королев.
- Быстро, быстро приспособились вы к капиталистическому климату...
Илья не уловил шутки в словах консула и поспешил оправдаться. - А что, делать? Жить-то надо.
- Надо, конечно, надо, Бромберг. Жить и бороться за свою идею. Не для баловства же вы на балалайках трынькаете, надо полагать, а для того, чтобы продолжить свое смелое путешествие. Ну, а отступить временно, чтобы затем рвануться вперед, иной раз даже полезно бывает. Так нас учит партия. Отступить и собраться с силами для решительного наступления.
Консул вышел из-за стола и быстро прошелся по кабинету. Только сейчас инфизкультовцы заметили, что Иван Степанович чуть прихрамывает. Они слышали, что придавило когда-то ему ступню породой на рудниках, на каторге. Правда, было и другое предположение, - дескать, ранили человека на гражданской. А может быть, хромал Степаныч от рождения... Никто толком в общем-то не знал, а консул о себе рассказывать не любил. Остановился дипломат у огромной карты.
- Вот о чем я думаю, братцы-велосипедисты: негоже вам долго засиживаться в Шанхае и ждать, когда их американское величество, госдепартамент, соизволит дать визы. Может быть, нам изменить маршрут?
Указка, которую взял консул, скользнула по бумаге и уткнулась в повисшие сарделькой острова. "Япония" - было написано на них.
- Япония?! - удивились ребята.
- А что, не нравится? Это же лишние шестьсот километров по великолепным дорогам! Любой гонщик позавидует, не то что путешественники. Я не говорю уже об экзотике... Фудзияма, цветущая сакура и все прочее.
- Визы будут? - тихо спросил Королев.
- Постараемся, - в тон ему ответил Иван Степанович. А затем уже совсем серьезно: - Должны постараться. Пробег через Японию - это очень важно. Японцы хотят знать правду о Стране Советов. И крупицу ее принесете вы... Ну да ладно, подробнее обо всем этом поговорим позже, - неожиданно оборвал разговор консул. - Я вас о другом хочу спросить. Нравится в кабаках играть?
- Где там нравится... - махнул рукой Саша.
- Противно и для здоровья вредно, в дымном чаду ночи коротаем, - добавил Илья.
- Одно удобство, - снова заговорил Королев, - днем время для тренировок есть. Мы уже все окрестности исколесили. Иначе нельзя: форму потеряем. Но в общем-то кончаем с кабаком. Залесский сказал, отказывается от наших услуг китаец, - дескать, какие-то русские приходили, угрожали: зачем красным зарабатывать даешь?
Консул, казалось, не слышал последних слов, он спешил что-то вспомнить, слегка массируя ладонью лоб.
- Залесский... Залесский... Это старый эмигрант, что ли?
- Он самый.
- Честный человек, хотя и неуравновешенный... Но в целом вокруг вас творится что-то неладное... Визы не дали? Не дали. Раз. - Иван Степанович загнул палец. - Пресс-конференцию сорвали? Сорвали. Два. В работе везде отказывают? Отказывают. Три. Похоже, кто-то стягивает петлю. И этот кто-то - опытный, хорошо осведомленный человек. Расчет его прост. С голода в чужой стране, чуть помани, в какой хочешь загон побежишь. А там и аркан накинут. Кстати, с кем вы советовались по поводу работы, с кем адреса согласовывали?
Королев ответил не сразу.
- С кем советовались? С Залесским, с Никитиным, с Петром Лукичом...
Консул замолчал, и ребята молчали. И в этом молчании оглушительным барабанным боем казалось легкое постукивание пальцев дипломата по столу. "Барабанная дробь означает тревогу", - почему-то подумалось Королеву, и предчувствие приближающейся беды предательски подкралось к сердцу.
- А где ваш третий мушкетер? Плющ, кажется? - услышал он вопрос консула и почти машинально ответил:
- Пошел в порт насчет работы. Об этом мы никому не говорили...

* * *

Нет, Яремко приехал в этот суматошный город не для того, чтобы выполнять приказ полковника и выслушивать нудные наставления какого-то тщедушного человечка. Ему наплевать на тонкую дипломатию и какие-то далекие, смутные, призрачные планы.
У ротмистра свой взгляд на вещи, свои счеты с "красными" и свои люди в Шанхае. Это там, в Маньчжурии, его считают дураком и кровожадным тупицей, способным лишь на курьерские разъезды да "мокрые" дела. Здесь, в тихих китайских кварталах, осели его лихие казаки, которые помнят зычный голос командира, его властный взгляд и руки, крепко державшие клинок. У ротмистра своя философия: ценность представляет лишь то, что делается сегодня. Дела вчерашние - для сентиментальных любителей прошлого. Дела будущие - для прожектеров. Все ясно, все просто. Так вот, сегодняшние дела "тщедушного" не удовлетворяют Яремко. Он не охотник, чтобы обкладывать зверя, он боец. Мелкими уколами: срывом поездки в Америку, денежным затруднением, голодом, в конце концов, - не заставить этих трех любителей кататься по белу свету отречься от Советов и осесть в эмиграции. Это ясно, как божий день. Да и зачем они нужны ему, ротмистру? Сидеть вместе, пить чай и разговаривать? О чем? Что общего между ними? Яремко знает лишь, что один из трех вел его на расстрел. Не вышло. Сейчас представляется случай поменяться ролями. И разве можно упустить его?
Уже две недели ротмистр, как ищейка, ходит по следам "красных агитаторов", вынюхивает, примеряется. Бродит под окнами их проклятого дома, выслеживает часами в вонючем кабаке, слушая дурацкое бряцание гитары и нудное нытье мандолины. Сколько раз они уходили от него на своих быстрых машинах, сколько раз растворялись в толпе желтокожих! Яремко хитер, Яремко не проведешь. Справиться с тремя трудно, попросту опасно. Нужен один - тот самый, с пограничной выправкой. Но они, как пальцы на одной руке, всегда вместе. Да еще этот шут гороховый Залесский частенько при них!.. Яремко не собака, он не может без конца бегать по следу. Он устает, выдыхается. И тогда на дорогу выходит верный друг, сопоходник Митрофанушка Селезнев. Великий мастер на всякие фокусы. Не подвел Селезень, принес долгожданную весть.
- Вставайте, ваше благородие. Упустите молодца...
А Яремко и не спал, он и ночью-то не сны видел, а планы строил. Вскочил, ополоснулся студеной водой из ковша.
- Где видел?
- Из порта вот-вот пожалует. Один-одинешенек - Селезнев захихикал. - Все к рабочему классу поближе хотят быть, в грузчики нанимаются.
- Так ты что, Митрофан, оставил без присмотра его? Уйдет ведь!
- Не извольте беспокоиться. - Белогвардеец самодовольно запустил пятерню в свою рыжую бороду. - Верных людей по всей пути расставил.
- Добро! - похвалил Яремко. - Пойдем с богом!

* * *

Чиновник администрации порта, сухопарый англичанин с угреватым лицом, сносно говорил по-русски. Приняв Плюща за эмигранта-белогвардейца, он не упустил случая прихвастнуть:
- Мы вам помогай в Архангельске.
"В экспедиционном корпусе был, стерва", - смекнул Жорж. Но не подал виду, что это известие его не обрадовало. Англичанина то и дело отрывали телефонные звонки, часто в кабинет входила секретарша и клала на стол какие-то бумаги. Пока чиновник разговаривал по телефону или читал очередную сводку, Плющ смотрел в окно. Его поражало бесчисленное множество корабельных мачт, окутанных паутиной канатов. Создавалось впечатление, что все пространство до самого горизонта утыкано фантастическими жердями и на них какой-то рыбак-циклоп бросил сушить свою гигантскую сеть. Сходство это было бы совсем полным, если бы не черные клубы дыма, гуляющие над мачтами. Они вырывались из кургузых пароходных труб. Сколько их, этих труб? Десятки? Куда там - сотни! Порт работал на пределе, и это сказалось на исходе визита Плюща.
У англичанина наконец-то выдалась свободная минута.
- Итак, вы хотите работай?
- Да, да, я и два моих друга, - поспешил подтвердить Жорж.
- И вы не имей никакой специальности?
- Как есть никакой. По портовой части, конечно. - Плющ и не подозревал, что в этот раз положительный ответ на его просьбу уже предрешен. Он подготовлен тем ворохом бумаг что принесла секретарша. В порту пробка. Механизмов нет, а грузчики не справляются с объемом работ, хотя не отходят от причалов по целым дням.
- Корошо! - вдруг совершенно неожиданно произнес чиновник и нажал кнопку на столе.
Впорхнула секретарша. Между ней и шефом произошел короткий, энергичный разговор. Весь смысл его Жорж уловить не смог, но понял самое главное - им дают работу. Настоящую, честную работу! И еще понял Плющ: англичанин особо отметил, чтобы ребят не ставили рядом с кули: оберегал чистоту белой расы, чистоплюй. "Докерами этих русских, на разгрузку особых товаров, в европейскую бригаду!"
Домой Плющ понесся на крыльях радости, но вскоре понял: спешить некуда, друзья у консула. А день выдался чудесный, солнечный, яркий... И перешел Плющ с рыси на шаг, такой медленный шаг человека, не обремененного заботами, могущего позволить себе в самый разгар трудового дня увеселительную прогулку. Чтобы она была совсем спокойной, следовало свернуть с оживленной магистрали, ведущей из порта в центр. Так Жорж и сделал. Он попал в лабиринт чистеньких узких улиц, со вкусом отретушированных живописной рекламой. Улицы принадлежали мелким торговцам-европейцам. Здесь не было бестолковой суетни супер-универмагов. Но можно побиться об заклад, что в закромах купцов этого квартала хранилось не меньше товаров. Во всяком случае, витрины кричали об изобилии.
Человеку оторваться от них было столь же трудно, как мухе от липкой ленты. Поэтому не будем укорять Жоржа за то, что пробирался он сквозь лабиринт добрых три часа. Тем более что Плющ от такого безделия и сам порядочно устал. Дорога вывела его к прекрасному саду. Надо же, к тому самому, в котором они однажды безуспешно пытались переночевать! Жорж обрадовался, дорожку к уютной беседке он не забыл. Значит, есть, где скоротать время! Заплатив положенную сумму ("сэкономлю на обеде"), Плющ углубился в царство прохлады и тени. В аллеях, на скамейках - пусто. "Это даже к лучшему, можно и вздремнуть", - подумал он и прибавил шагу. Вот и ажурная беседка, увитая диким виноградом. Две ступеньки вверх и...
- А мы тут заждались, любезный! - хриплый голос прозвучал из сумеречной темноты.
Жорж инстинктивно отпрянул назад. Но два неизвестных человека, вынырнувшие из кустов, преградили ему путь к отступлению.
- Ты же, гад, к скамейке тянулся, так что же спешишь уходить? - спросил все тот же голос. - Входи, посидим, потолкуем вместе - ведь соотечественники!
Плющ шагнул в беседку - другого выхода не было. Лучи солнца, пробившиеся сквозь листву, скользнули по лицу хриплого. И Жорж узнал его. Узнал, этот нос с синеватым отливом, этот острый подбородок с крупной, как вишня, бородавкой. Он видел этого человека в корейском порту, встречался с ним и раньше. Вспомнил бывший пограничник поросший желтой колючей травой и кустарником овраг, узкую тропу, петлявшую по его крутизне. Шел тогда "хриплый", как положено, впереди на два шага, заложив руки за спину, и в его ссутулившуюся спину почти упирался ствол трехлинейки Плюща. На каком-то повороте белогвардеец вдруг распрямился пружиной, развернулся и мощным ударом сбил конвоира, а сам кубарем вниз, в дикую заросль. Пограничник быстро пришел в себя, вскинул винтовку и послал вдогонку беглецу всю обойму...
- Вот она, метка твоя, сучий сын! - прохрипел Яремко и рванул ворот рубахи. Обнажилась волосатая грудь и маленькая розовая ранка на ней. - Помнишь?
- Помню, - твердо ответил Жорж и в тот же момент ощутил удар по голове. Бил кто-то сзади. Чуть оглушенный, но не потерявший сознания, спортсмен рванулся вперед и, изловчившись, нанес удар правой в грудь. Тут же, не давая опомниться, левой поддел острый подбородок с бородавкой.
Яремко, не ожидавший такого оборота, завопил:
- Что вы рты разинули, сволочи?! Кончайте его!
И тогда почувствовал Плющ новый удар в спину, совсем несильный. Но что-то острое проскользнуло внутрь его, обожгло под лопаткой. Перед глазами поплыли радужные круги, лодкой качнулась беседка. Искаженное злобой, залитое кровью лицо "хриплого" подскочило куда-то вверх. А сам Плющ почувствовал, что проваливается в бездну. Он еще слышал:
- Полиция!
Кто-то, видимо, истошно кричал. Но Жоржу этот крик показался мышиным писком, последним звуком, который восприняло его уходящее сознание...

* * *

Консул посоветовал друзьям после Японии отправиться в Мексику и там пересечь американский материк.
- Думаю, в смысле трудностей мексиканские просторы представляют больший интерес, чем автострады США. А вы, кажется, именно за трудностями и отправились в путь, не так ли? - хитро улыбнулся Иван Степанович.
- Какой же пробег без трудностей?.. - уклончиво ответили велосипедисты.
- Верно, но некоторые из них все-таки лучше избежать. Вот, например, отсутствие средств. Подводят нас организации, взявшие на себя подготовку экспедиции. Обещаю вам еще раз связаться с Москвой и напомнить кое-кому из товарищей о своих обязательствах.
- Вот за это большое спасибо! - не удержался Королев. - Уж очень надоело сидеть на месте...
- Будем считать, все вопросы решены.
Консул встал из-за стола, давая понять, что разговор закончен. Участники пробега крепко пожали руку дипломату и направились было к двери. Но в этот момент она с шумом распахнулась. На пороге стоял растерянный секретарь.
- В чем дело? - спросил Иван Степанович.
- Только что сообщили из полиции. Вот их товарищ, Плющ, в очень тяжелом состоянии доставлен в госпиталь... Белобандиты напали...

В ВЕЛОСИПЕДИСТОВ НЕ СТРЕЛЯТЬ!

Утром следующего дня они шли в порт. Бумага, полученная Плющом от англичанина, лежала у Королева в кармане пиджака и давила камнем, не давала ни на минуту забыть вчерашнее. Они оба, Илья и Саша, считали себя виновными. Разве можно было так опрометчиво оставлять Жору одного? Ведь знали же, что он служил на дальневосточной границе! А раз так, значит, не исключались роковые встречи. Недовольство собой усиливалось. Как ни крути, они допустили ошибку, может быть самую непростительную в жизни, потому что расплачиваться за нее пришлось кровью человека. Врачи говорят: надежда есть, организм здоровый, должен справиться. Но что с того? В любом варианте Жорж выбыл из состязания!..
Такой работы они еще не видывали. Адский, изнурительный труд под палящим солнцем выжимал мышцы, мочалил нервы. Правда, возить на себе телеги, как китайцам, им не приходилось. Но, честное слово, волочить спрессованные тюки на своем горбу, согнувшись подковой, ничуть не легче. Тридцать шагов вверх по скрипучим сходням, тридцать - вниз. Сбросил тюк, тут же взвалил новый, глаза все время упираются в серый бетон причала. Вскинуть веки и то трудно - лишние усилия. Тридцать шагов вверх, тридцать - вниз. Размеренно, монотонно, на износ.
К вечеру пустота внутри, никаких эмоций, никаких желаний, кроме одного: скорее добраться до постели и провалиться в ночную бездну. Так день за днем. Вез всяких происшествий. Впрочем...

* * *

По сложившейся уже традиции Илья прямо с кровати бросился к почтовому ящику. Пусто. После покушения на Плюща даже белогвардейцы перестали подбрасывать записки. Но на них - наплевать. А вот что Москва молчит? Илья громко вздохнул, засопел недовольно и вернулся в комнату. Саша был уже на ногах. Времени оставалось в обрез. И все же Бромберг успел чиркнуть на бумаге несколько цифр - расходы за минувший день. Несмотря на приличные заработки, продолжали жить впроголодь: каждая лишняя деньга шла в копилку, откладывалась на дорогу. Илья уже прикинул: если так дела пойдут, через месяц можно трогаться в путь. Если так пойдут...
В поручни трамвая вцепились уже на ходу, повисли на честном слове, рискуя каждое мгновение сорваться на мостовую. И сорвались-таки, потому что старый драндулет вдруг резко затормозил - улицу перегородила цепочка людей в знакомых уже ребятам робах кули.
Люди спешили из вагона. Здесь же, на рельсах, они собирались толпами и о чем-то громко говорили.
Илья сгорал от любопытства. К счастью, подвернулся какой-то европеец, явно стремящийся навострить лыжи.
- Мистер, синьор, мюсье или как вас там?
- Сударь, - подсказал не совсем любезно, но зато по-русски незнакомец.
- Свой! Это же надо - на русского нарваться! Саша, опять соотечественник!
Соотечественник не был настроен на беседу. - Вы чем-то интересовались? - поторопил он Бромберга.
- Конечно же. Что здесь происходит?
- Газеты нужно читать по утрам. Забастовка нынче, или стачка, как вам больше нравится. Нашей матушкой Россией запахло...
Русский скрылся в толпе.
- Сашка, ты слышишь? Стачка - В черных глазах Бромберга заплясали озорные искорки. - Понимаешь, стачка! - еще раз повторил Илья дрогнувшим вдруг голосом.
Первым их стремлением было как можно скорее попасть в порт, посмотреть, что там. Бежали по знакомым улицам, как натренированные марафонцы, быстро и не ощущая усталости. Решетчатые ворота оказались распахнутыми.
Мертвая тишина витала за оградой. Забастовка вмиг превратила гигантский шанхайский порт, занимающий, шутка ли, третье место в мире по грузообороту, в "плавучее кладбище". Сотни застигнутых стачкой пароходов окаменели друг против друга, застыли с холодными котлами и бессильно опущенными такелажными кранами. На бесчисленных причалах за ночь выросли горы грузов. Лишь в самом дальнем углу гавани полуголые китайские кули и европейцы-грузчики стояли полукругом и с презрением смотрели, как возле тюков копошились несколько штрейбрехеров. Вдруг где-то рядом надрывно заурчали грузовики.
- Солдаты! - пронеслось среди забастовщиков.
Их толпа моментально рассеялась.
- Нам пора в город... - проговорил Королев.
Чего только не увидели за день наши путешественники! Город напоминал растревоженный муравейник, по улицам сновали толпы людей. Здесь были и организованные отряды рабочих, митинговавших под красными знаменами, и группы экстремистски настроенных леваков - анархистов.
Лавки пестрели плакатами "Долой иностранные товары!", "Долой иностранную валюту!". На одной из площадей собралось особенно много людей. Пробиться сквозь их плотные ряды москвичам не удалось, и они, возбужденные, остановились на тротуаре.

* * *

Яремко был готов растерзать этого тщедушного человека в аккуратном костюме. Вот так просто взять руками и разорвать. Нет, лучше шашкой, от плеча до бедра, с маху. Тягучий, нудный, на одной ноте голос говорящего сверлил ротмистру мозги, но он лишь сжимал под столом до боли кулаки, и с трудом изображал на своем узком лице покорность и виноватость. Так надо, если хочешь избежать беды. А то не миновать расплаты.
- Все шло преотлично. Мы стягивали на их шеях петлю голода. Делали все, чтобы они не получили из Москвы ни гроша. Оставалось последнее усилие, чтобы заставить этих красных велосипедистов приползти к нам на коленях за куском хлеба. И вот этот подонок сунулся со своими кровавыми лапами! Операция практически сорвана.
"Тщедушный" нервно вскинул руки и обвел присутствующих невидящим взглядом. Кто-то в углу стола приглушенно кашлянул и произнес робко:
- Может быть, не все потеряно?
- Господа! Я удивлен: вы не понимаете элементарных вещей. Удар Яремко был нанесен не в сердце этого, как его, Плюща, а в наши надежды. Согласитесь, трудно решиться остаться в стране, где тебя подстерегает бандитская рука. Лесть, подкуп, уговоры, шантаж, бойкот - все нам годилось, но не нож... Я думаю, ротмистр Яремко, как нарушивший инструкцию центра, заслуживает самого сурового наказания.
В этот момент дверь комнаты распахнулась и в ней показался запыхавшийся Селезнев.
- Господа! - крикнул он. - В городе иностранные войска!
- Славу богу! - пронеслось над столом.
"Тщедушный" засуетился:
- Окончательное решение по делу Яремко примем позже. А сейчас по своим местам, господа. Кажется, настал и наш час.
Белогвардейцы кинулись к выходу. Но их остановил голос "тщедушного":
- Еще раз напоминаю, нет, приказываю: в велосипедистов не стрелять...

* * *

Через несколько дней над Шанхаем прогремели выстрелы: огромная демонстрация рабочих и студентов была встречена на Нанкин-Род ружейным огнем. Друзья видели этот расстрел. Потрясенные случившимся, подавленные, они возвращались домой. У дверей они заметили Никитина. Его элегантность на этот раз выглядела вызывающей.
Спокойным тоном, как будто бы ничего не произошло, Никитин сообщил, что консул желает срочно видеть ребят, причем с велосипедами.
- Значит, сейчас же нужно в консульство? - уточнил Королев.
- Да, Иван Степанович просил немедленно.
- Что ж, мы готовы! Вы с нами?
- Нет, там какая-то провокация затевается со стороны белоэмигрантов. А я стараюсь быть в стороне от политики. Моя профессия - торговля... Каждый человек должен заниматься своими делами, не правда ли?
Королев буркнул в ответ что-то неопределенное и вместе с Ильей поспешил в комнату за машинами. Вскоре друзья уже мчались по улицам города.
Консул дожидался их.
- Наконец-то я нашел для вас подходящую работу, - проговорил он.
Друзья удивленно переглянулись: шутит, что ли, дипломат?
Но Иван Степанович говорил серьезно:
- Нам стало известно, что белогвардейцы готовят погром консульства. И самое неприятное, что власти помогают погромщикам, больше того - подталкивают их. - Консул подвел москвичей к окну. - Посмотрите. Помните, в подъезде дома, что напротив, всегда толкались шпики? Исчез ли, голубчики. И полицейский у нашего входа исчез. Умыли руки господа. Ну что ж, нам не привыкать защищаться самим. Только сил в консульстве маловато. Вот мы и решили... - Иван Степанович испытывающе посмотрел на друзей. Те уже догадались, о чем пойдет речь дальше. И не обманулись. - Мы решили, - заключил, наконец, фразу дипломат, - официально пригласить вас в охрану.
Велосипедисты одним духом выпалили:
- Согласны!
- Иного ответа я и не ждал. Заодно и заработаете немного.
Заметив протестующие жесты ребят, консул произнес решительно;
- И не возражайте. У консульства есть средства на охрану. Так пусть они послужат вашему пробегу.

* * *

Письмо третье.
г. Барнаул, Бромберг С. И.
Мамочка! Я вижу, ты уже сердишься. Вот и Саша меня днем и ночью пилит: "Почему не пишешь домой? Разве так можно?" Как это ни печально, но, оказывается, можно. Я всегда ленился брать в руки перо. Но люди говорят: раз человек молчит, значит, у него все хорошо. Случится беда - сразу закричит. Не волнуйся, не берись за сердце: у меня все в порядке. Просто много занят на разных работах. А взялся за бумагу, потому что стою в карауле. Папа, когда рассказывал об империалистической, всегда вспоминал, что солдаты охотнее всего пишут на посту. И твой Илюша сейчас на посту, охраняет Советское консульство от белобандитов. Ты можешь себе представить, мне даже револьвер выдали и семь патронов. Правда, здешний секретарь сказал: "Как можно Бромбергу давать оружие? Он же не партиец!". Но консул, такой симпатичный человек, поставил его на место. "Бромберг - советский человек, ему можно доверять". И Саша поручился. Ты помнишь Сашку, такой веселый парень? Так теперь его не узнать: серьезный ходит, как наш секретарь. И сейчас он очень серьезно трясет за рукав. Зачем я ему понадобился? А?
Целую тебя, моя дорогая мамуля.
Илья.

Королев строго посмотрел на Илью и сказал командирским голосом:
- Боец охраны Бромберг, вас срочно вызывает консул. Есть ответственное поручение.
- Какое?
- Э! - Напускную строгость Королева как рукой сняло, в голосе зазвучали нотки обиды. - Повезло тебе, Илюшка. Может, в герои выйдешь. Блокировали нас беляки, телефонный кабель перерезали. Связи с Москвой нет. А в гавани стоит наш пароход с рацией. Нужно срочно связаться с капитаном. Я вызвался прорваться на велосипеде. А Иван Степанович говорит: "Лучше Бромберг: он увертливый. Тебе же, Королев, с твоей силищей нужно на посту оставаться".
Илья даже подскочил с табурета:
- Где получить задание? - почти крикнул он от возбуждения.
- Понятно где - у консула. Да постой, не мельтеши! Прочти лучше, что в газетенке сегодняшней прописано.
Илья мигом отыскал заметку и прыснул от смеха. Да и как не засмеяться, когда черному по белому напечатано:
"В Советском консульстве появились красногвардейцы, специально приехавшие на велосипедах из Москвы..."
- Да ты не смейся, - одернул Бромберга Саша, - а подумай, как задание потолковей выполнить, "красногвардеец".
Поскольку окна первого этажа на всякий случай были забаррикадированы мешками с песком, Илью с велосипедом спускали на веревках со второго. Приземлился в глухой, поросший колючим кустарником тупичок, упиравшийся в тыловую стену здания. Шипы иглами вонзились в тело, но Бромберг лишь прикусил язык: закричать - значит провалить дело. Илья осторожно сел в седло, поерзал чуть-чуть и оттолкнулся обеими ногами. Покрышки мягко зашуршали по гравию. Согнувшись в три погибели, велосипедист осторожно проехал вдоль невысокого забора и остановился у соседнего дома. Слез с машины, заглянул за угол: на маленькой площади - ни души. Значит, можно, в путь. Такого старта Илье принимать еще не приходилось - с места на полную скорость. Площадь будто перелетел, лишь желтое облачко за собой оставил.
- Братцы, пропылил кто-то! - услышал Бромберг за спиной.
- Никак из консульства выехали?
И крик вдогонку:
- Держи стерву!
Оглянулся Илья: двое выкатили из кустов велосипеды и за ним. Теперь - ниже к рулю, слиться с машиной и крутить педали что есть мочи. Эх, недаром Сибирь за плечами! Жмет Илья что надо! Только бы не упасть, только бы не потерять равновесия на поворотах... А улицы подбрасывают их один за другим. Раз пронесло, другой, и вдруг со всего маха об стену. Боком по камням, как по терке, прошелся. Свалился. Но тут же снова в седло. Секунды какие-то потерял. И то много. Те двое уже в поле зрения.
На широкую улицу выскочил резко, неожиданно. И чуть на колонну грузовиков с интервентами не напоролся. Успел все же в последний момент свернуть в сторону, но тут же дерзкая идейка родилась: "А что, если..." Спорить с самим собой некогда было. Не если, а надо. Надо рискнуть.
Под самые колеса мощной тупорылой машины бросился велосипедист. Шофер вцепился руками в ручку тормоза. Вдавился носом в ветровое стекло: был бы китаец, черт с ним, а то ведь белый!.. Завизжали колодки. Пахнуло паленой резиной. Сидящие в кузове солдаты, словно косточки домино, повалились друг на друга. И каски зазвенели пустыми котелками.
А Илья уже юркнул в улочку на противоположной стороне. Преследователи за ним. Но спешившиеся солдаты штыками преградили им путь: довольно одного сумасшедшего. Пока выясняли, что к чему, Бромберга и след простыл. Он уже подъезжал к знакомому пролому в портовой ограде. Доволен был собой Илюшка страшно! Так с улыбкой и осадил железного коня на причале у борта советского парохода.

* * *

Через месяц кончилась боевая служба москвичей. В результате энергичных протестов Советского правительства местные власти вынуждены были призвать к порядку белогвардейских провокаторов. У консульства вновь появился полицейский. Иван Степанович от души поблагодарил ребят и деньги честно заработанные выдал, да с хитрой улыбкой намекнул, что не мешает сходить на почту за переводом. Знал консул: пришла наконец долгожданная валюта.
Радоваться бы Только путешественникам, а на сердце - камни пудовые: с Жоркой расставаться приходится...

* * *

Плющ лежал на спине, заботливо укутанный шерстяным одеялом. Из бинтов, как из белых бойниц, выглядывали чуть потускневшие глаза. "Значит, едете?" - читалось в них. "Едем", - еле заметным кивком головы отвечал Илья. "Меня-то не забудете?"
- Вот что, Жора, - Саша мягко улыбнулся. - Мы тут с Ильей решили отмечать на контрольных пунктах и тебя. Объясним людям, в чем дело. Надо думать, поймут...
Колыхнулись белые бинты. Колоссальным усилием воли хотел приподнять с подушки голову Плющ, да не смог. И все же нашел Жора в себе силы, чтобы тихо-тихо проговорить, вернее, прошептать:
- Спасибо, други...
- Да ты лежи спокойно, чудак! И знай: не один здесь будешь. Завтра к тебе Иван Степанович собирается. Моряки придут. Старик Залесский. Плющик наш хороший, лежи только спокойно, поправляйся быстрее...
Плющ закрыл глаза. На кончике его заострившегося носа показались крупные капли пота.

ВЕЖЛИВОСТЬ ПО-ЯПОНСКИ

Так уж издавна повелось: все японские суда - "Мару", "Акаси Мару", "Фудзи Мару", "Коофуку Мару" ...Вот и наши путешественники сидят за низеньким плетеным столиком на палубе парохода "Шанхай Мару" и терпеливо ждут завтрака. Впрочем, солнце к зениту подходит - не завтракать, а обедать пора. "Опять сэкономим на еде", - прикинул про себя Илья и едва не рассмеялся, заметив, как вытянулось при виде подходившего официанта лицо Королева. Японец, легко балансируя, нес на подносе две мисочки с рисом и тщательно отструганные деревянные палочки.
- Третий день - один рис, - заворчал Саша. - Ноги протянешь с такой диеты. Да еще ковыряйся этими спицами. Ложки порядочной не найти на пароходе. Тоже мне цивилизация...
Японец, естественно, ни слова не понял из гневной королевской тирады и, вежливо откланявшись, удалился. Да, легче живую рыбу руками в бассейне изловить, чем без привычки подцепить рис палочками... Возле самых губ срываются проклятые зерна и падают, дразня, обратно, в посудину. Саша огляделся: нет ли кого поблизости? Кругом пустые столики, значит, можно запустить в миску пятерню. Только собрался это проделать, как Илья дернул за рукав.
- Тьфу, ты, - сплюнул с досады командор, но тут же заметил приближавшегося к ним человека.
Вот некстати, будто других мест нет! Но незнакомец шел с явными намерениями сесть именно за их стол.
- Сразу видно - компанейский, - с издевкой произнес Илья...
Японец быстро-быстро закивал головой - видимо, в знак приветствия - и протянул ребятам маленький бумажный квадратик.
"Разрешите сесть вместе с вами", - прочел Королев английский текст.
"Черт с тобой, садись", - подумал Саша, но вслух ответил:
- Пожалуйста!
Однако незнакомец ухватился пальцами за свои уши.
- Не слышит он, - догадался Илья. - Ты ему черкни на бумажке.
Королев черкнул. Японец признательно заулыбался. Подскочил официант. Новый посетитель что-то долго объяснял ему жестами.
- И немой к тому же, - почему-то на ухо прошептал Бромберг Саше.
- Веселый получается собутыльник, - не в пример другу громко произнес командор и с досадой отодвинул от себя миску с рисом: при постороннем с палочками совсем ничего не получается. Японец тем временем подсунул новую записку. "Вы кто такие?" - любопытствовал он. "Русские", - ответили путешественники.
"О, интересно! Эмигранты?"
"Нет, советские граждане".
"Не откажите ответить, что интересует вас в Японии".
"Мы путешествуем".
"В такое тревожное время?"...
Поглощенный перепиской, глухонемой не обратил внимания на принесенную официантом пищу. Видимо, она его в данный момент мало интересовала. А заказ сделан так, для проформы. Японец строчил одну записку за другой; проявлял совсем нескромное, как показалось ребятам, любопытство. Его вопросы все более носили политический характер:
"Все ли довольны Советской властью в России?", "Как вы относитесь к восстанию в Шанхае?"
- Слушай, Саша, - Бромберг многозначительно посмотрел на Королева, - не пора ли унять этого беднягу-инвалида?
Командор отложил карандаш в сторону!
- А как это сделать?
- Надо подумать.
- Может быть, писать какие-нибудь глупости? Пусть тешится на здоровье! Ведя разговор, Александр мельком взглянул на японца и, к удивлению своему, заметил, что тот явно прислушивается. Да, да, ошибки тут не было!
"Эге, да ты прикидываешься..." - подумал Королев и вспомнил вдруг прощальные слова Ивана Степановича: "Будьте осторожны, и в Шанхае вас не обижал вниманием кое-кто. В Японии встретитесь с тем же. Только на более подготовленной основе. Японская охранка - организация с большим опытом. Знайте, рядом с вами всегда будет недремлющее око представителя власти. Рядиться он может в кого угодно. К опекунам привыкайте, не нервничайте. Ведите себя достойно, на провокации не поддавайтесь".
"Вот и вырядился глухонемым, шпик проклятый!" - Саша помрачнел, настроение у него совсем испортилось. Написал что-то быстро на бумажке, но сунул ее не японцу, а Бромбергу.
"Шпик!!!" - прочел тот и понимающе подморгнул.
Ребята встали и ушли с палубы. Больше до самого Кобе "глухонемого" они не видели, словно сгинул "шпик" в пучине морской или затаился где до поры до времени.
Старина "Шанхай Мару" притерся шелудивым боком к причалу. Ржаво запела якорная цепь, крякнул на прощание, многопудовый якорь нырнул к ракушкам. Спустили трап.
В гавани царствовала тишина. Пустынно. Лишь похожие на паучков корявые японские сосенки сбежали с зеленых холмов, чтобы встретить мореплавателей. Ни криков, ни любопытства. Все чинно, спокойно. Даже грустно как-то стало велосипедистам. Еще слишком свежи в памяти воспоминания о шумном, разноликом Шанхае.
Но ведь так им и говорили: японцы - народ степенный, выдержанный, чувства прятать глубоко умеют. Кремень - не люди. Чтобы искорку живую выбить, мастерство нужно, слово доброе и подход особый. Зато вежливы островитяне необычайно. Убаюкают вежливостью, спеленают. Вот чиновник перед ними портовый, властью облеченный. В другой стране гаркнул бы посильней, сунул бумагу и скомандовал: "Заполнить побыстрей!" Здесь другое: каждый вопрос в сладкую облатку запрятан:
- Я должен задать вам несколько вопросов, на которые вы будьте добры ответить...
И все это на чистейшем русском языке.
Уселись ребята на услужливо подставленные стулья и уши от соловьиного обхождения развесили. Чиновник же воркует.
- Скажите, пожалуйста, кто вы такие и надолго ли приехали в Японию?
Были бы наши велосипедисты поискушеннее, они обязательно заметили бы, что задан этот вопрос формально, что человек в форме все о них уже прекрасно знает, но интересно ему, как поведут себя эти странные русские, решившие зачем-то проехать по Японии на велосипедах.
Но тон чиновника настолько, благожелателен, что хочется раскрыть душу перед этим приятным собеседником, поделиться своими планами, попросить совета - ведь такой не откажет в помощи...
- Вот думаем полтыщи верст прокатиться по вашим дорогам, - улыбаясь, начал Саша. - Пароход "Ракуйо Мару" отходит в Мексику через десять дней, как нам сказали, так что время у нас для пробега достаточно. Если вас что беспокоит, то у нас документы в порядке.
Королев полез в карман, но чиновник молниеносным жестом показал, что не надо, что формальности его не интересуют и руководит им в данный момент не долг, а личный интерес. Лучше ответьте на такой вопрос:
- А кто ваши папа и мама?
На "личный интерес" ушло добрых два часа. Пришлось рассказать и где росли, и где учились, и как на хлеб зарабатывали, и с чем в пути встречались.
После такого "душевного" разговора таможенные формальности показались сущим пустяком. Что за формальности? Просто потрясли их жалкое имущество и пометили мелом. Так, крест-накрест. Перечеркнули и выпустили на волю.

ТЕНИ ЗА СПИНОЙ

Они обгоняли идущие параллельным курсом поезда. И ничего удивительного. О таком шоссе велосипедисты не могли и мечтать. Гладкое, блестящее, как размотанный рулон кинопленки, оно дразнило, подбадривало: а ну еще прибавим скорость, а ну еще поднажмем! Прибавляли без особых усилий, нажимали от души, так, что ветер колотил в грудь, а в глазах рябило от мелькания придорожных деревьев. Гонку вели по самым что ни на есть велосипедным законам: шли колесо в колесо, поочередно выходя вперед на место лидера, - принять на себя воздушный поток. Высокому темпу, безусловно, способствовала и радостная, солнечная обстановка. Кругом как на картинке: бледно-зеленые квадратики рисовых полей, красно-желтые домики, холмы, напоминающие рельефные топографические макеты из папье-маше, яркие щиты рекламы табачных, кондитерских, нефтяных и прочих фирм. Ухоженная, прилизанная, приглаженная земля. И ни дождя тебе, как в центральной России, ни морозов, как в Сибири, ни жары, как в Китае. Сплошная умеренность. Ну как тут не поспорить в скорости с поездами! Километры до Осаки проскочили на едином дыхании. Остановились лишь однажды, на контрольном пункте, указанном велоклубом Кобе. Человек, которому надлежало сделать отметку, нисколько не удивился появлению на шоссе путешественников, как будто они приехали не из Москвы, а из соседней деревни. Во всяком случае, на его пергаментном лице удивления не заметил даже такой признанный физиономист, как Илья. Хоть бы спросил: "А где третий, что указан в документах?" Нет, не спрашивает. Считает излишним или обо всем прекрасно осведомлен? Кто знает! В конце концов, пришли к выводу ребята, во всем виновата традиционная японская сдержанность. И, успокоенные этим, они вновь выкатили машины на шоссе.
А как же объяснялись москвичи, на контрольном пункте? Китайский опыт выручил. В кармане Королева теперь постоянно находился богатый набор маленьких открыток с японским текстом. Фразы заготовлены на выбор: "Где дорога туда-то?", "Мы русские велосипедисты, следуем в Токио", "Где можно закусить?", "Сделайте отметку"... Саша страшно дорожил этими лингвистическими сокровищами - подарком шанхайского консула - и возлагал на них большие надежды. Но странное дело, после того единственного случая на контроле командору почти не приходилось запускать руку в свой карман.
Решили остановиться на ночлег в Киото. Тут как тут японец, говорящий по-русски. Показывает: вот ваш отель, располагайтесь, отдыхайте и платите по счету. Это в первый день. Путешественники проезжали затем город за городом, селение за селением, но ни разу не сбились с пути: всегда на трудном перекрестке как бы случайно маячил кто-либо, кто точно показывал направление.
Это был или мотоциклист, не спеша едущий впереди, или велосипедист, пристроившийся сзади, или, наконец, автомобилист, лежавший под машиной где-нибудь на обочине.
Удивительно ли, что москвичам пришла в голову мысль о руке, опытной руке, ведущей их незримо по японскому лабиринту!
Вечерело. Малиновый закат гасил краски уходящего дня. В быстро сгущающихся сумерках под велосипед Бромберга чуть было не угодил вдруг выбежавший на шоссе крохотный мальчуган. Илья, как лихой джигит, на полном ходу соскочил с седла и плюхнулся на шершавые булыжники. Малолетний проказник, сообразив, в чем дело, стремглав юркнул в щель забора.
Инцидент пустяковый. Обычный дорожный случай, но отнял он несколько минут. К перекрестку подъехали почти в темноте.
Казалось бы, вот и пришло время поблуждать. Так нет, на развилке - двое. Один в штатском, другой - полицейский. Беседуют о чем-то своем. Вроде бы не замечают спортсменов. Саша, сойдя с машины, полез за карточкой, но штатский опередил его. Прервав разговор, он любезно вытянул руку направо. Так прямо и вытянул, не дав нашему герою, что называется, рта раскрыть, не узнав, что, собственно, тот хочет.
И поняли ребята; нечего этим живым указателям узнавать - все наперед знают. Грустно стало приятелям.
Но, к счастью, вскоре они убедились, что не одни шпики да полицейские живут в Японии.
Как-то, подъезжая к небольшой деревушке, путешественники заспорили, стоит ли делать привал. А на полях в тот час трудилось много крестьян. И ничего удивительного не было в том, что один из них обратил внимание на горячо спорящих велосипедистов. Удивило ребят другое: японец окликнул их:
- Русские?
"Вот это номер, - подумал Королев, - Неужели опять шпик переодетый?" Но перед ним стоял человек в широкополой крестьянской шляпе, с огрубевшим лицом и руками, не оставлявшими ни малейшего сомнения относительно его профессии. И Саша после некоторого замешательства ответил:
- Да, русские.
Японец подошел вплотную, по-доброму улыбнулся:
- Меня зовут Такаси. Я долго жил в России. Только еще при царе. А вы давно оттуда?
Москвичи присели у дороги. Пригласили сделать то же самое и неожиданного собеседника. Тот с готовностью согласился и снова повторил вопрос:
- Вы давно из России?
- Почти год, как выехали...
- Значит, вы - из Советов? Интересно бы посмотреть на вашу жизнь теперь!
Илья быстро подхватил тему разговора:
- Да, у нас есть, на что посмотреть! - В его словах звучала нескрываемая гордость...
К беседующим подходили крестьяне. Такаси взял на себя роль переводчика - пояснял землякам, о чем идет речь.
Разговор затянулся до позднего вечера. Лишь когда первые звезды блеснули в теплой южной темноте, Такаси поднялся и предложил путешественникам отвести их в гостиницу на ночлег.
Не успели путешественники стукнуть в дверь, как она широко распахнулась, и перед взором москвичей предстала чудесная фея в ярком праздничном кимоно, с копной иссиня-черных волос, уложенных в причудливую прическу. Взяла велосипеды, поставила в угол прихожей, жестами показала - надо снять обувь.
- Вот еще, - прошептал Илья Королеву на ухо, - у меня носки с дыркой.
- С дыркой, с дыркой, - передразнил Саша. - Надо снять, раз просят. Ведь для гигиены это, чтобы в помещениях чистота была. Понял?
Стянули латаные башмаки, да и носки тоже, и, словно слепые за поводырем, пошли за феей. Служанка остановилась, как ни странно, у деревянной ванны. Пригласила: мойтесь
- Вот те на! - На этот раз пришла очередь удивляться Королеву. - Это что же, при ней купаться?
Илья неопределенно повел плечами. Однако опасения Королева оказались напрасными: японка удалилась за ширму.
Ванна после пыльной дороги оказалась кстати. Мылись долго, с наслаждением, а едва вышли из воды, снова, как в сказке, появилась фея и набросила на вконец смутившихся путешественников кимоно.
Комната, пожалуй, их разочаровала. Пустота. Лишь крохотный столик посреди да соломенная циновка - татами на полу.
- Вот ведь влипли... - будто про себя пробормотал Саша. Но Илья услышал:
- Есть предложение уйти на волю, командор, пока не поздно.
Но было уже поздно. Явились одна за другой две японки. Той феи вроде бы среди них не было. А впрочем, они казались на одно лицо. Девушки удобно уселись на татами. Пригласили гостей сделать то же самое. Когда убедились, что их поняли, поставили перед москвичами три маленьких подноса и деревянную кадушечку с рисом.
Началось все, как когда-то на корабле. Сначала чай зеленый и невкусный, без сахара. Затем рис с осьминогом. И наконец суп из крови быка... Едва гости отодвинули миски, служанки тут же стали проворно собирать посуду. Илья внимательно наблюдал за плавными движениями японок. Наконец он не выдержал и как-то нараспев, сочно произнес:
- А... ни... чего... себе! Александр строго глянул на друга:
- Это у тебя от сытости.
- Да, да, - встрепенулся Бромберг. - Ты, как всегда, прав, Саша. Именно от сытости. Завтра же срежем с нашего ежедневного бюджета по пять иен.
Девушки ушли. Воспользовавшись этим, путешественники блаженно вытянули затекшие ноги.

Письмо четвертое.
Тому из "старичков", кто еще остался в комнате No 5.
Обратив внимание на почтовый штемпель, вы, без сомнения, догадаетесь, что наша экспедиция наконец-то благополучно прибыла в Токио. Позади 563-километровый пробег по острову. В местном велоклубе приняли нас радушно. Угостили чаем с печеньем и час расспрашивали о пройденных дорогах, о машинах. Кстати, передайте рабочим завода Авиахима, что их велосипеды удивили местных специалистов своей прочностью.
Мы же удивляемся здесь настойчивому любопытству, которое проявляет к нам японская полиция. Допросы - в каждом городе, слежка - на всем пути. И в Токио не избежали вежливого, длительного и придирчивого разговора в "казенном доме". Утешились лишь тем, что через четыре дня махнем ручкой городовым с палубы "Ракуйо Мару". Но, увы, судьба продолжает нас испытывать. Пришли за билетами, а в порту говорят: "Имеются места только в первом классе". А с нашими деньгами разве сунешься туда? Следующий же пароход отплывает лишь через месяц. Вот и сели снова на якорь. Подсчитали жалкие гроши и решили выехать из уютной гостиницы, в которую нас устроили консульские товарищи. Поселились в дешевенькой комнатенке у одного хозяина. В первый же день он намекнул нам, что полиция приказала ему сообщать о каждом шаге "красных"; куда ходим, в какое время возвращаемся... Особенно просили его не допускать наших контактов с рабочими. А рабочие что? Узнали из газет о приезде советских велосипедистов и стали через того же хозяина передавать нам записки-приветы. Принесет японец записку, прочтет быстро и тут же сожжет...
Скучать нам здесь не дают. Первые дни каждое утро приходил полисмен - "узнать, как мы себя чувствуем". Догадываетесь, что надоело это до чертиков. Взяли однажды и выпроводили представителя власти. Кто-то подумал, что нас не устраивает чин визитера, стал присылать помощника инспектора. Почет-то какой! И перед домом прибавился "постовой". Одно время на улице три "хвоста" следовали буквально по пятам, вежливо и настойчиво - то по-русски, то по-английски - предлагали осматривать город.
Удивлялись мы: сколько людей баклуши бьет! И попытались придумать, как использовать их для какого-нибудь дела. Додумались: один шпик стал у нас проводником, другой таскал поклажу, ну а третий, видя, что он лишний, благородно скрылся. С тех пор мирно уживаемся. Мы довольны бесплатными работниками, они - тем, что могут исполнять свой долг, находясь все время непосредственно при русских. Полная биологическая совместимость (это определение Илья придумал).
Как-то зайдя в консульство, мы узнали о том, что ожидается прилет в Токио советских аэропланов. Ну и требовались технические работники для подготовки специальных площадок на случай вынужденных посадок.
Итак, спасибо авиации: помогла нам заработать. Казна наша, изрядно опустошенная за месяц вынужденного бездействия, вновь пополнилась, но лишь настолько, чтобы хватило денег на билеты и на полуголодный паек в пути. А пояса и теперь уже охватывают наши стройные талии дважды. Говорят, что это даже здорово: не так будем потеть в пустынях Мексики. Что ж, посмотрим. Ждать осталось недолго.
С физкультприветом!
Всегда ваши Александр, Илья.

В ЧАС ПО ГРИНВИЧУ

Итак, прощай, Япония. Билеты на пароход куплены. Тщательно смазанные велосипеды сданы в багаж. Илья с утра, едва пропустив чашечку жидкого чая, умчался в порт уладить кое-какие формальности. Перед уходом он щедро сунул в Сашину ладонь несколько иен:
- Командор, ради праздника можете отложить в сторону свою ржавую бритву и сходить в парикмахерскую. Почувствуйте себя человеком!
Королев не замедлил воспользоваться советом и направился в дешевое заведение господина Сидоренко, местного эмигранта, цирюльника средней руки. Парикмахерская, откровенно говоря, дрянь, но в ней хоть понимали, что тебе надо, и не стригли машинкой под ноль, когда требовалось постричь бороду. Из двух кресел одно было занято. Человек с густо намыленным лицом о чем-то оживленно беседовал с мастером, Сидоренко-младшим, рыжим детиной огромного роста.
Хозяин заведения пригласил Королева занять свободное место и, угодливо повязав его шею далеко не свежей салфеткой, гнусаво произнес:
- Ну как-с изволите, с компрессом?
Саша кивнул. С компрессом так с компрессом. Мягкая, теплая кисть обласкала щеки, свежий ягодный запах мыла защекотал ноздри. Королев блаженно зажмурил глаза и погрузился в полудрему. Но блаженство длилось недолго, его уши вдруг уловили слова соседа.
- А вы знаете, милейший Паша, они ограбили магазин Петрова где-то около трех по Гринвичу. Удивительно-с, светлый день, и никакой полиции...
"Около трех по Гринвичу... До чего знакомый голос! Да и сама манера отсчитывать время по-английски... - соображал Саша. - Никитин? Но каким образом он оказался здесь?"
Королев приподнялся на локтях. От этого неуклюжего движения салфетка сползла на колени.
- Ай, ай, ай! - запричитал цирюльник. Но Саше сейчас было не до того. Он резко повернул голову в сторону говорящего и увидел торчащую из ослепительно белой сорочки тонкую, жилистую, просмоленную солнцем самую что ни на есть никитинскую шею. Как тут было усидеть в кресле! С недобритым лицом, весь в пышно сбитой пене, Королев шагнул к шанхайскому знакомому.
- Сергей Нилыч, какими судьбами?
- Постойте, постойте, - Никитин по-близорукому сузил свои маленькие глазки.
"Что он, не узнает меня, что ли? - удивленно подумал Саша. - Или притворяется? Но к чему?.."
Однако лицо Нилыча, расплывшееся в улыбке, рассеяло сомнения.
- Королев? Ну, конечно же, Королев! Кому же еще быть нынче в Токио!
Никитин поднялся с кресла и не холодно-корректно, как обычно, а порывисто протянул Александру руку.
- Рад, очень рад вас видеть. А мы тут с Лукичом в Японии, собственно, по коммерческой части. Все торгуем, все торгуем... Ну да что мы? Вы - наши герои!
Затем смерил гонщика пронзительным взглядом. Сразу подметил синеву под глазами, заострившийся нос, впалые щеки и спросил с нескрываемым сочувствием:
- Опять мытарствуете или как? Затем они долго бродили по городу.
Никитин неторопливо и скупо рассказывал о шанхайском житье-бытье, но больше молчал, слушал и при этом без конца сочувственно покачивал головой. Потом не вы держал, остановился, положил руку на плечо путешественнику:
- Так все-таки мытарствуете? Надолго ли вас хватит, други мои? Ведь впереди Америка, о людях там по деньгам судят, а у вас в карманах, простите, ветер гуляет. Нет, сударь мой, нужно что-то придумать...
Саша усмехнулся:
- А тут о нас уже кто-то позаботился...
- Как это?
- Вот читайте. Сегодня курьер привез. Такой, знаете ли, весь в золотых галунах.
Королев протянул Никитину какую-то бумагу. Тот остановился и с интересом стал изучать текст.
- Так это же приглашение от очень солидной фирмы, - с нескрываемым изумлением произнес наконец Нилыч.
- Вот-вот, именно от солидной. И что делать - про сто не знаем...
- Видимо, сходить. Визит вас, в конце концов, ни к чему не обяжет. Кстати, японцы и время в бумаге указали. Сегодня в час по Гринвичу. Четко, ясно, по-деловому. - Никитин неожиданно заторопился: - Да, я совсем забыл: у меня встреча с Лукичом! Пятнадцать минут осталось. Так что, извините, но мы вас еще разыщем, обязательно разыщем.
Никитин протянул Королеву на прощание руку и крикнул что-то проезжавшему рикше.

* * *

Точно в указанное время друзья подходили к подъезду одного из фешенебельных домов на Гинзе. Откровенно говоря, предстоящий визит радовал. Правда, просить у незнакомых людей было не в их привычке, но что поделать - с, деньгами опять туго: билеты на пароход поглотили почти весь бюджет.
Их ждали. Одетый на европейский манер служащий тотчас проводил гостей к шефу. Плотный человек с несколько одутловатым лицом, наполовину скрытым за огромными линзами очков, вежливо приподнялся из-за стола. Пригласил сесть. Едва путешественники разместились в удобных креслах, откуда-то - видимо, из потайной двери - неслышно появился маленький сухопарый, но до вольно крепкий старичок европеец. Он откашлялся в кулак и вкрадчиво проговорил:
- Я переводчик, не обращайте на меня внимания. - И уселся на плетеный стул, чуть позади своего господина. А господин, видимо, время понапрасну тратить не любил, сразу перешел к делу.
- Я восхищен вашими свершениями, господа, и, поверьте, искренне опечален тем положением, в котором вы оказались...
- Но, собственно, для особой печали оснований нет, - ощетинился Королев. - Так, временные трудности.
Однако японец пропустил мимо ушей реплику командора и продолжал развивать свою мысль:
- Путешествие вокруг света на велосипедах! Задумано грандиозно. Мы можем только славить людей, решивших поспорить с расстоянием и стихией. Но, увы, обстоятельства часто бывают сильнее нас. Какая-нибудь мелочь может поставить под угрозу самый смелый план. И чаще всего эта мелочь - деньги.
Японец замолчал, откинулся на спинку кресла и повел по сторонам блестящими окулярами. Он как бы давал ребятам возможность подготовиться к главному, ради чего они пришли сюда, и выжидал ровно столько секунд, сколько запрограммировал заранее.
- Думаю, мы сможем помочь вам, - наконец проговорил человек в очках. - Если, конечно... - снова пауза. - Если нам удастся договориться.
- Это о чем еще? - насторожился Саша.
- Я вижу, вы беспокоитесь. Но, уверяю, для этого оснований нет, просто деловая торговая сделка...
- Торговая сделка? - переспросил Королев.
- Именно о торговой сделке и говорит господин. - Это уже добавил от себя переводчик, он не решился лишним вопросом беспокоить японца. Последний же, не обращая ровно никакого внимания на реплику старика, продолжал:
- Вы заключаете контракт с нашей фирмой. И на наших машинах совершаете турне по Азии, а затем, возможно, и по Америке, - Японец обнажил в улыбке ослепительно белые зубы. - Все просто. Немного работать и много зарабатывать. Большая реклама, солидные вознаграждения позволят вам продолжить путешествие по намеченному маршруту.
Старик торопливо переводил.
- Подождите, подождите, - перебил переводчика Александр. - Если я правильно понял, вы предлагаете нам поступить на службу?
- Совершенно правильно!
- Нет, господин хороший, так не пойдет. Илья, вставай, нам в порт пора. - Саша резко отодвинул кресло и потянул друга за руку.
Японец что-то быстро прошептал на ухо переводчику. Тот с проворностью, совсем необычной для его возраста, устремился за ребятами:
- Подождите, куда же вы? Шеф удивлен, чем он вас обидел? Ведь не тем, что помощь предлагает?
- Помощь? - зло произнес Саша. - На предательство он нас толкает, ваш хозяин. Хочет, чтобы мы своими ногами помогали богатеть японским буржуйчикам, чтобы в ходячую рекламу превратились. Нет уж, увольте от такой помощи.
- А что тут зазорного? - удивился старичок. - Поработаете на благо мировой торговли.
- Не торгаши мы - спортсмены. Понимаешь, спортсмены! И не просто катаемся по белу свету, а ищем дружбу с рабочими-спортсменами разных стран...
Старичок перевел последнюю фразу японцу. Тот уже довольно сухо, по-деловому произнес:
- Однако вернемся к практической стороне дела. Здравый смысл подсказывает, что без солидной финансовой поддержки вы все равно не достигнете цели.
Тут уже не удержался Илья:
- Раз нам предлагают выступать от имени японской фирмы, значит, мы ее уже почти достигли. Оценили-таки наш пробег по Сибири и по здешним дорогам!
- Положим. Но ведь главное для вас - замкнуть кривую вокруг земного шара. А в кармане - как это по-русски? - ни шиша. Между прочим, в Мексике, чтобы ступить на берег, с вас потребуют предъявить по крайней мере по сто долларов на каждого. А как нам сказал господин Голубовский, таких сумм у вас нет...
Весьма довольный произведенным эффектом, японец посмотрел на ребят гордым взглядом победителя. По его мнению, удар нанесен был точно.
Но спортсмены ушли из шикарного кабинета. Дверь хлопнула и приоткрылась, - видимо, от удара. И услышали друзья, как старик переводчик то ли для себя, то ли для кого-то еще проговорил.
- Странно, а господин Голубовский уверял, что они сильно нуждаются и пойдут на все.

УЗНИКИ ПОНЕВОЛЕ

Голубовский, Голубовский... Кто такой? Откуда он нас знает?
Эти мысли не давали покоя. Королев ерзал на узкой корабельной койке. Сон давно улетучился. Рядом тяжело вздохнул Илья. "Тоже не спит", - подумал Саша, а вслух произнес:
- Ты чего это, Бромберг?
- Проклятые сто долларов! Все время, понимаешь ли, вижу: их перед глазами. Такие новенькие, гладенькие. И все похрустывают, похрустывают...
- Сдались они тебе...
- А куда денешься? Без них нам Мексики не видать. Помнишь, что сказал японец?
- Так ты, может быть, жалеешь, что мы не приняли его предложения? - неожиданно зло произнес Королев, произнес и пожалел о сказанном. "Вот ведь не могу вспомнить, кто такой Голубовский, злюсь и обижаю Илюху.
Распустил нервишки".
Илья и впрямь обиделся:
- Саша, Саша... И не стыдно тебе? Просто меня отец учил всегда искать правильный выход. Разве не надо его искать сейчас? Разве ты что-нибудь придумал?
Пытаясь как-то загладить свою невольную вину, Королев неестественно бодро проговорил, почти прокричал:
- Э, хватит нам нюни распускать! Кончай ночевать! Айда на палубу, на свежий воздух...
Через несколько минут тяжелые башмаки велосипедистов стучали по железным ступеням пароходных трапов.
...Кончался тридцатый день морского путешествия наших героев к берегам Южной Америки. Именно день. По заведенному на судне порядку в часы, когда южное солнце нещадно палило, когда пузырилась краска на обшивке, а палуба накалялась так, что на ней можно было жарить яичницу, пассажиры разбегались по каютам, И здесь, в относительной прохладе, под защитой стальных переборок, погружались в сон. Пароход пробуждался лишь в сумерках. Где-то к полуночи жизнь на нем начинала бить ключом. В салонах первого класса вспыхивали хрустальные люстры. Их свет служил сигналом к началу веселья. Звуки модных мелодий, заглушая шумные вздохи старых корабельных машин, бились о глухо задраенные стекла иллюминаторов. Джаз только для первого класса. Остальные развлекались попроще. Кино раз в неделю или каждый вечер матрос, играющий перед публикой на губной гармошке и показывающий затейливые китайские фокусы. Забавно! Даже увлекательно! Но не тридцать дней кряду... Поднадоело все это ребятам. В поисках, как убить свободное время, пришли они к мысли кататься на остывшей ночной палубе на велосипедах. Вытащили машины - и в седла. Да не тут-то было! Въедливый, педантичный капитан сухо проговорил:
- Это вам не бульвар, а палуба трансатлантического парохода.
В тот момент как раз обиженно заревела труба. Старпом показал на нее рукой, приглашая убедиться в правоте своих слов, и погрозил пальцем. Велосипеды пришлось спустить в трюм.
И все же ребята нашли себе занятие по душе. В одном приземистом, но достаточно просторном трюмном помещении. Именно к нему они направлялись и сегодня.
Когда пробегали по палубе вдоль шлюпок, кто-то в темноте выскочил из-под одной и довольно бесцеремонно схватил Александра за локоть.
- Хэлло, русский!
Королев от неожиданности чуть не растянулся, но сумел устоять на ногах. Повернул недовольное лицо к оккликнувшему. И сразу же увидел ослепительно белые зубы и мерцающий огонек сигары. Этого было достаточно, чтобы узнать Хариссона, рабочего парня, подсевшего на пароход в Сан-Франциско.
Надо сказать, что наши путешественники время на корабле даром не теряли и последний месяц добросовестно штудировали английский. Благо самоучитель им еще в Шанхае подарили!
- Дик?! Здорово, приятель! А ты что здесь делаешь?
- Замечательно спится под шлюпкой. Ветерок продувает и брызги с волн освежают. А вы, парни, к Мацумото спешите?
- К Мацумото.
- Не помешаю?
- Напротив, хоть один болельщик будет.
С Мацумото и его компанией путешественники столкнулись случайно. Просто шли по коридору и услышали страшный шум. Заинтересовались, открыли ближайшую дверь. И остановились на пороге изумленные: в пустом трюме плавно, величественно, словно глухари перед брачным боем, кружили люди в широких пестрых одеждах и масках. Перед собой они обеими руками держали огромные деревянные мечи, угрожающе махали ими и что-то дико кричали при этом.
Заметив вошедших, один из "глухарей", сдернул кроваво-красную маску с желтыми разводами. Велосипедисты узнали судового механика Мацумото. Тот поманил спортсменов к себе. Жестом пригласил присесть на циновку, а затем произнес по-английски:
- Японское фехтование.
Пояснил, значит, что здесь происходит. С тех пор Саша с Ильей зачастили к механику. Они по-настоящему подружились. И сейчас Мацумото встретил друзей обворожительной улыбкой. Теперь уже по-русски он произнес:
- Пожалуйста!
Саша первым нырнул в просторное кимоно. Схватил меч, надвинул маску. Вскоре он уже вошел в круг сражающихся, выбрал первого соперника и закричал, как и все. Он смешался с японскими фехтовальщиками. Лишь по стоптанным тяжелым башмакам Илья и Дик различали его. Саша оказался понятливым учеником, и его манера вести бой вызывала звуки одобрения даже у Мацумото, а тот был строгим учителем.
- Настоящий самурай! - произнес в конце концов японец, выразив тем самым высокую похвалу. Что же касается американца, так тот беспрестанно свистел от удовольствия и восторга, глядя, как лихо Саша рассекает воздух мечом, похожим на весло.
- О'кей, русский! - Дик больно хлопнул по плечу дожидавшегося своей очереди Илью. - И зачем вы поторопились уехать из Японии? Блестящая спортивная карьера ожидала вас там...
Это было сказано, конечно, в шутку. Но Илья вдруг почему-то сник, съежился. Погасли веселые огоньки в его черных живых глазах. "Поторопились уехать?! Может быть, он и прав. И в самом деле придется вернуться - ведь нет у нас ста долларов на брата..." - вновь с грустью подумал Бромберг. И театральный треск бутафорских мечей его больше не веселил, и яркие краски костюмов для него померкли.

* * *

Сорок дней и ночей мучений: серые стены тесной каюты, изматывающая душу бортовая качка и вода, вода, вода... Им нестерпимо хотелось на твердую землю. Просто встать двумя ногами, оглядеться и двинуться в любую сторону, куда глаза глядят, а не туда, куда указывают корабельные таблички да жесты вахтенных. Хотелось пресной воды вволю, лесной прохлады и смены впечатлений, вместо монотонной однообразности. Но их ни разу не пустили на берег за все время плавания.
Однако всему приходит конец. На сорок первые сутки "круиза" вахтенный закричал:
- Земля!
И этот самый желанный для мореходов крик, усиленный радиодинамиками, сорвал пассажиров и матросов с привычных мест, накрепко пришлепнул к палубным бортам. Изумрудно-зеленая земля надвигалась на пароход. Над подковой берега, словно воздушные шарики, маячили привязанные к тонким нитям стволов макушки пальм. Приземистые домики поселка семафорили цветной черепицей слова приветствия. Земля звала! Мексиканский порт Мансанильо открывал объятия. Люди, утомленные морем, радовались встрече с берегом: они что-то кричали, шумели, махали руками. Вместе со всеми ликовали и наши герои. Только к их радости примешивалось чувство все нарастающей тревоги: а вдруг не пустят в Мексику? Вдруг назад?

* * *

Тонкий, словно спица, комиссар эмиграционной службы бросал поверх пенсне взгляды на тянувшихся вереницей пассажиров с японского судна. Они ничем не отличались от тех, что сходят каждый день с американских, панамских, немецких, чилийских и прочих кораблей. Так же сгибаются под тяжестью многочисленных тюков, чемоданов, саквояжей, так же угодливо протягивают документы.
Но вдруг глаза чиновника сузились, брови сомкнулись у переносицы. Что-то вывело его из привычного состояния казенного безразличия. И этим "что-то" были двое русских парней с велосипедами в руках, приближавшихся к нему.
- Ваши вещи в багаже? - произнес комиссар по-английски первые за время всей процедуры осмотра слова.
- Все при нас, - ответил Илья.
Лицо чиновника удивленно вытянулось. С нескрываемым любопытством он взял протянутые Королевым документы и внимательно стал их разглядывать. Он неторопливо переворачивал странички паспортов, вчитывался в каждую строчку, в каждую букву и молчал. Путешественники терпеливо ждали. Они боялись не молчания, а одного-единственного вопроса. Он должен был прозвучать, он прозвучал!
- При вас есть деньги?
- Есть, - на этот раз чуть слышно произнес Илья и протянул на раскрытой ладони тридцать семь оставшихся долларов.
Комиссар словно не заметил их.
- А чеки?
Илья отрицательно покачал головой. Подчеркнуто сухо чиновник произнес:
- Каждый, кто вступает на землю Мексиканской республики, должен предъявить сто долларов. Таково правило.

* * *

Уныло, как на эшафот, поднялись они по трапу осточертевшего парохода. Капитан встретил криком:
- Нам безбилетных не надо! Вышвырну вместе с велосипедами в море!
- Не вышвырнешь, - буркнул себе, под нос Илья. - Повезешь, как миленький, назад, в Токио!
От мысли, что придется еще сорок суток коротать в тесной, душной каюте, что на пробеге можно ставить крест, стало еще тоскливее. Путешественники, опершись о седла велосипедов, стали безучастно смотреть на берег. Из этого оцепенения их вывел топот ног за спиной. Казалось, по палубе пробегал взвод солдат. Но когда друзья обернулись, они увидели лишь одного... Дика. Американец приближался к ним, вытянув вперед руки. Подошел, разжал ладони. Между крепкими мозолистыми пальцами лежали смятые бумажки долларов.
- Хэлло, парни, не надо вешать нос! Мы собрали как раз двести долларов. Все очень просто. Вы пройдете через кордон и вернете нам их. Даем взаймы на пару минут. И даже без процентов. О'кэй!
Тонкий, как спица, чиновник ни единым жестом, ни единым словом не выдал своего удивления от повторной встречи с велосипедистами. Деньги при них - значит, порядок. Откуда - это его не касалось. Он взял под козырек и произнес:
- Добро пожаловать!

СТО КРУГОВ АДА

Чудак Илья! Обманув чиновника эмиграционной службы, он радовался как мальчишка, смеялся, балагурил и убеждал Сашу, что самое страшное позади, что теперь все пойдет как по маслу, нужно скорее садиться на машины и - вперед... Желание во что бы то ни стало двигаться, скорее добраться до столицы Мексики, наверстать упущенное время в конце концов овладело и рассудительным Королевым. С необычной поспешностью, не расспросив как следует о дороге, не сделав необходимых припасов, узнав лишь, что тропа, идущая вдоль железной дороги, приведет куда надо, друзья уже на следующее утро покинули порт Мансанильо. Поначалу ничто не внушало тревоги. Теплое солнечное утро, легкий прохладный бриз с океана, хорошо укатанная тропа - все обещало высокие скорости, легкую езду. Правда, с каждым часом становилось все жарче. И ничего удивительного не было в том, что путешественники решили свернуть на проселок, уходящий в полумрак леса. Однако уже на третьем километре пути колеса велосипедов начали вязнуть в песке точно так же, как в Забайкалье. Единственное, чего не было там и что здесь стало сущим проклятием, - это острые, как иглы дикобраза, колючки. Масса колючек, россыпь колючек. Впечатление такое, что все иглообразные света приходят черт знает зачем на эту мексиканскую тропу и сбрасывают в песке надоевший колючий наряд. Во всяком случае, именно такую мысль высказал Илья, в который раз слезая с машины и готовя нехитрые приспособления для заклеивания камер. Усевшись неподалеку, тем же самым занимался Королев.
- И что это нас потянуло в лес? - Илья даже сплюнул в сердцах. - Нашли тоже аллею в ботаническом саду!
- Нашли, не нашли - назад пути нет, - заметил Саша. - Кстати, у тебя во фляжке осталось что-нибудь?
Илья развел руками:
- Увы, мой друг...
- Тогда поторапливайся. Видишь, солнце как раскочегарилось! Нужно до настоящей жары добраться до селения...
Настоящая жара. А разве знали они, что это такое? Нет, даже не представляли. Но судьба уготовила им встречу с мексиканским солнцем, безжалостным, жестким. Оно шутя пробивало лучами чахлую лесную листву, прожигало насквозь рубашки. К спинам будто прикладывали раскаленные сковородки. До руля нельзя было дотронуться без того, чтобы не обжечь пальцы. Но все это чепуха по сравнению с нестерпимой жаждой. С каждым часом, с каждой минутой она все усиливалась. Александр захотел облизать пересохшие губы. Но не смог этого сделать: язык ему не повиновался, он распух, одеревенел.
Ко всему прочему, тяжело вздыхали шины, и за каждым вздохом следовала остановка, нудная клейка. Четыре прокола подряд, и ребята сдались...
Тяжело передвигая отекшие ноги, они потащились в тень, под защиту каких-то невиданных деревьев. Может быть, это пальмы? Может быть, гибкие, зеленые ленты, ниспадающие с них, - лианы? Может быть. Но, право же, сейчас думать ни о чем не хотелось. В висках тысячи маленьких кузнецов стучали железными молоточками. Их удары тупо отзывались в мозгу.
Вот лечь хотелось. И вдыхать влагу тропического леса здесь в тени хотелось. И просто блаженно растянуться на плащах хотелось... Что они и сделали. Но стоило на миг закрыть глаза, как тропики напомнили о себе каким-то Странным, пронзительным гудением. Как будто где-то над ухом тонко запела струна. Жалобно-жалобно. Саша приоткрыл веки и увидел над собой странное, неизвестно откуда взявшееся серое облачко. Оно плавно колыхалось, изменялось в размерах, перемещалось вверх и вниз. Звук, исходивший именно от него, то совсем стихал, то усиливался. Заинтересованный Королев теперь уже широко раскрыл глаза и все понял: над ними повисло облако маленьких; похожих на комаров, насекомых. Оно угрожающе опускалось все ниже и ниже. Командор почувствовал опасность.
- Илья! - истошно закричал он. - Москиты или как их там?!
Бромберг повторять не заставил, вскочил как ошалелый - откуда и сила взялась? - рванулся к ближайшему кустарнику. Сорвал ветку и ну хлестать по себе! Саша проделал то же самое. Но жалкими были их потуги. Москиты с быстротой истребителей пошли в атаку. С голодной яростью они впивались в тело и разрывали его на части. Только позорное бегство из блаженной тени в солнечное пекло спасло велосипедистов. Измученные битвой, они поспешили сесть на машины. Солнце покатилось к закату. И это вселяло надежды, что жара спадет. Однако жажда мучила все больше и больше.
В груди полыхал пожар: открой рот, и вырвется пламя. Дышать становилось все трудней. Ноги отказывались работать, руки повиноваться. И повсюду чудились звонкие, хрустальные звуки. Сколько уже раз то Илья, то Саша сползали с машин и ложились под кусты! Заглядывали под мощные корни деревьев: не здесь ли рождается звук бегущей воды, ручейка? Но все напрасно. Однажды другой, мощный, сильный, шум накатился откуда-то справа. Сердца путешественников учащенно забились. Его ни с чем не спутаешь, этот шум, этот зовущий гул моря. Значит, можно искупаться, освежиться! Бросив на трассе машины, путешественники кинулись в чащу. Но их схватили какие-то чудовищные крючья. Через минуту ноги, руки, лица стали кровоточить. Ребят словно протащили между плотными рядами колючей проволоки. Путь к океану оказался непроходимым. Истерзанные, Илья и Саша вернулись обратно на тропу. О дальнейшем пути и речи быть не могло. Молча набрали сухих листьев, веток, сучьев, сложили костер, надеясь под его защитой укрыться от насекомых. Сели вплотную к огню, почти прямо на него, но истязания не кончились: местная мошкара оказалась жаро- и дымостойкой.
Едва путешественники, уставшие до безумия, застыли в спокойной позе, как воздушная армада спикировала на них. Насекомые пронизывали насквозь плащи, будто это был не дерматин, а тончайший батист, забирались под кепи, в ботинки...
И жалили, кусали, рвали, каждое на свой лад, но с одинаковым остервенением. Если бы наших героев спросили в тот момент, что такое ад, они бы знали, что ответить. Ад был вокруг них, ад был внутри. Илья не выдержал. Илья вскочил и завопил:
- Изверги-и! Чтоб вам...
Он схватил еще охапку сучьев и поджег их. Зеленые листья, подброшенные в огонь Королевым, вызвали многометровые шлейфы дыма. Но и под черным пологом гудение крылатых бандитов все усиливалось, в нем слышался дикий хохот, безжалостный и издевательский. А к этому хохоту прибавились новые, неприятно режущие слух звуки. Они рождались тем быстрее, чем больше сгущались сумерки. Над самой головой велосипедистов пугающе ухали какие-то птицы, тоскливо выли в отдалении койоты. Резко пищали летучие мыши, сотнями слетавшиеся на огонь. Костер погас. Совсем обессиленные, друзья свалились на еще теплый пепел и замерли без движения. Их пустые, безжизненные взгляды уставились в небо. Уши не слышали больше криков, тело не ощущало боли. В таком страшном полузабытьи путешественники пролежали до рассвета.
Благословен первый луч солнца! Он рождает день! Он рождает жизнь! Лишь только краски рассвета заалели над джунглями, как исчезли серые тучи кровожадных насекомых. Утренняя свежесть бальзамом смазала раны. Путешественники зашевелились. Илья, превозмогая острую боль, перевернулся на бок и уткнулся лицом в мокрую траву. От первого соприкосновения с влагой мурашки пробежали по спине. А затем сверкнула мысль: "Роса!" Бромберг распухшим языком лизнул какую-то траву и почувствовал, как блаженство растеклось по телу. Илья, медленно перебирая израненными руками и ногами, пополз по мокрой траве. Он капля за каплей слизывал влагу с растений. Вскоре понял, что больше всего ее на листьях осоки, и теперь уже спешил туда, где торчали из земли прямые, как ножи, широкие стебли. Бромберг набрасывался на них исступленно, не ощущая боли, не обращая внимания на то, что острые листья режут губы. Вместе с росой он пил собственную кровь, глотал цветочные семена, давился обрывками травы, но все полз и полз вперед за живительной влагой. Полз до тех пор, пока не уткнулся носом во что-то мягкое, податливое. Может быть, впервые за последний час он оторвал глаза от земли и застыл пораженный. Перед ним маячила страшная маска. Нет, не маска, а распухшее лицо, напоминающее недозревшую тыкву. Кровавые подтеки, ссадины, расчесы делали его неузнаваемым. И лишь кепка, старая клетчатая кепка говорила о том, что перед Ильей - Саша. Внимательно вглядевшись в глаза друга и прочитав в них такое же удивление, какое испытал он сам, Бромберг понял, что выглядит не лучше... Илья опустил голову, провел лицом по холодной траве, как бы желая смыть с себя следы минувшей ночи, Но росы уже не было: высохла...
В путь тронулись с надеждой, что новый день не будет похожим на прошедший. Дорога стала тверже, и это улучшало настроение. Бромберг даже попробовал пошутить. Сквозь израненные губы он процедил:
- Что? С такими круглыми физиономиями нас даже лучше встретят. Округлость - спутник достатка. А у кого достаток, тому почет.
- Достаток с синяками? - криво усмехнулся Саша. - Это что-то новое...
На этом разговор оборвался.
Характер окружающей местности стал резко меняться. Тропа становилась тесной. Напирающие с обеих сторон колючие кустарники почти смыкались. Порой они отступали, обнажая каменные лбы. Скал становилось все больше. Они уже нависали и сверху. Дорогу велосипедистам теперь часто стали перебегать массивные витые корневища, торчащие прямо из камня. Снова остановки, снова таскание машин на плечах. И снова палящее солнце. От раскаленных каменных глыб дышало жаром. Путь то и дело перебегали огромные крабы с чудовищными клешнями. Щелкни такими - и покрышек как не бывало. Изумрудно-зеленые, пепельно-серые, желтые ящерицы сновали под ногами. Друзья понимали, что им предстоит новый круг ада. И все бы ничего, привыкнуть можно и к худшему, лишь бы глоток воды...
- Вода! - закричал Илья.
Он первым заметил мелькнувшую впереди лужицу.
- Вода!! - подхватил Саша.
Они жаркими губами припали к мутноватой жиже и в ужасе отскочили.
- Соленая...
Надежда на возможность утолить жажду испарилась. А вместе с ней ушли и силы. К счастью, недалеко от лужи заметили путешественники полуразвалившуюся землянку. Как в бреду, добрались до нее и рухнули в беспамятстве на каменный пол, причинив тем самым большие неприятности дремавшей здесь огромной ящерице...

* * *

Вход в землянку был обращен на запад. И это сыграло немаловажную роль в дальнейшей судьбе наших героев. За двое последних суток у них во рту побывала в буквальном смысле лишь росинка маковая. Они смертельно устали. Они выдохлись. И кто знает, пробудились бы ребята утром, хватило бы у них силы встать с этого каменного пола... Случайный луч уходящего солнца прошмыгнул в землянку и больно ударил в глаза Саше Королеву. Командор приоткрыл тяжелые веки, яркий свет привел его в чувство. Саша приподнялся на локтях, осмотрелся вокруг, но, ослепленный солнцем, ничего не увидел. И вспомнить он ничего не мог: ни как очутился на этом каменном ложе, ни сколько пробыл в тяжелом сне, ни куда девался Илья и машины. Так и сидел Королев, жмурясь от света, ничего не соображая. Но вот солнце спряталось за верхушки деревьев, и Саша увидел Илью, лежавшего ничком, заметил торчащие у входа рули...
Первой мыслью было: "Здесь задерживаться нельзя, нужно до темноты во что бы то ни стало найти людей, найти воду, еду..." Подавив боль в суставах, Королев поднялся и вышел на тропу... Вокруг смыкались скалы и лес. Видимость пока еще была хорошей. Саша прошел сто метров, двести... Слева от тропы лес неожиданно расступился, и он увидел широкую, просторную кромку, а в конце ее - сверкающие рельсы.
Непонятно откуда взялись силы. Королев вихрем ворвался в землянку ухватил Илью за плечо:
- Вставай, вставай Илюша! Дорога! Железная дорога рядом!
- Подожди... подожди, - забормотал Илья. - Ну какой же ты неосторожный - расплескаешь всю воду в ведрах!.. А мне так хочется пить...
- Какую воду? - не понял сначала Саша.
Потом догадался: бредит Илюха. И еще сильнее затряс его.
...Через час они встретили на полотне ремонтных рабочих-мексиканцев. А еще через полчаса, уже в ночной темноте, въезжали в шумный поселок. Двери и окна домов распахнуты настежь. Из них неслись звуки мандолин, гитар, граммофонов. Казалось, музыка и свет заполняют все вокруг, все улицы, все дворы. И от радостных, веселых звуков, от яркости ламп, от дурманящего запаха жареного мяса и острого перца становилось тепло и уютно.

Письмо пятое и последнее.
Москва. ВСФК. Тов. Тараскину.
Вот и все, товарищ Тараскин. Самое трудное позади... Руки, ноги целы, машины - в полном порядке, за плечами тысячи верст на колесах, в карманах - билеты на трансатлантический лайнер, который увезет нас в Европу. Завтра прощальный вечер в местном велоклубе. Думаем, задание можно считать выполненным.
По правде говоря, трудненько нам достались мексиканские километры. Особенно первые. Но тем и силен человек, что ко всему привыкает, И мы привыкли, приспособились к местным условиям. Выезжали обычно рано, чуть заалеет горизонт. И по прохладе выжимали, все, что могли, этак километров двадцать. А как солнце начинало припекать, делали привал. Сами понимаете, найти тень на мексиканском нагорье, где лишь кактусы пыжутся да агавы растут, - дело не из легких. Вот и пришлось мозгами шевелить. Придумали нехитрую вещь; останавливались, переворачивали велосипеды, натягивали на Них плащи - и место для отдыха готово. Тут и обеду время. Спросите: "А почему не выбирали для этой цели деревушки или какие другие селения?" Что ж, вопрос резонный. Но, во-первых, они здесь довольно редки, как зубы у крокодила; во-вторых, от перца, без которого невозможно ни одно мексиканское блюдо, так пьется, что можно, по словам Ильи, выпить все Черное море, а его поблизости нет; в-третьих, консервы, проглоченные под импровизированным шалашом, - это и удобнее, и быстрее, и экономнее.
Вот так потихоньку, полегоньку добрались до столицы. Местные газеты посвятили нашему приезду целые полосы. "Советские велосипедисты совершили подвиг!" Вот ведь как писалось! Очень жалели, что не было с нами Плюща! Ему бы по сердцу пришелся такой прием. Честно скажем, и нам он понравился. Симпатичные люди мексиканцы, добрые и откровенные.
Все шло как нельзя лучше, оставалось погрузиться на пароход и... домой. Но, увы, деньги, как это случалось и раньше, кончились... Выручили товарищи из посольства: устроили на временную работу. К нашему счастью, в Мексику прибыла советская ботаническая экспедиция. Четыре здоровые руки оказались для нее не лишними. И вот впервые за все время путешествия мы расстались с велосипедами. Хотите верьте, хотите нет, но прослезились, когда густо смазывали машины для хранения в посольском складе, - словно ноги свои упаковывали в ящик.
"Временная работа" растянулась на три месяца. Но какие это были месяцы, товарищ Тараскин! Сказки Шехерезады, а не месяцы. Каких чудес мы только не насмотрелись! Чего только не узнали! Вот, кстати, и камеры на наших колесах, и ваши калоши сделаны из сока дерева кастильоа. Удивительно? Сами удивлялись, когда услышали рассказ об этом на каучуковых плантациях. Мексику пересекли вдоль и поперек. Пробирались на мулах сквозь манговые заросли, плыли на длинных, словно праздничный пирог, лодках по быстрым здешним рекам, пылили по каменистым дорогам на стареньких "фордиках", встречались с индейцами и... крокодилами. Работа была у нас самая разнообразная: тащили с листьев растений паразитов (нужно, говорят, в коллекцию), собирали гербарий, варили обед, а самое главное - набирались впечатлений. Когда рассказывать будем обо всем пережитом, ребята из института лопнут от зависти. Кстати, товарищ Тараскин, они, наверное, уже разлетелись из Москвы: учеба-то кончилась! Ну так разыщите, пожалуйста, всех наших из комнаты номер пять и передайте - пусть готовятся к встрече, С тем и кончаем наше письмо.
Примите инфизкультовский привет!
Александр Королев, Илья Бромберг.

"СЮРПРИЗ" НА ПРОЩАНИЕ

Они неслись по аллеям старого
парка Чапультепек на крыльях радости. По-южному яркие, сочные цветы салютовали им разноцветным праздничным фейерверком. В мягком шелесте листьев экзотических кустарников слышались слова приветствий, а в порывах встречного ветерка угадывались звуки гимнов... Только что, каких-нибудь несколько минут назад, кончилась торжественная церемония, устроенная в их честь самым солидным мексиканским велоклубом "Радио". Путешественников поздравляли, путешественников обнимали, путешественникам дарили цветы.
Затем их усадили на увитые гирляндами велосипеды, прошедшие тысячекилометровый путь, и подняли над головами. А когда все кончилось, когда машины снова встали на излучающий тепло асфальт, спортсмены поняли, что охладить себя, привести в чувство можно лишь быстрой ездой, такой, чтоб ветер пел в ушах. И они рванулись в глубь парка, в тишину тенистых аллей. Мексиканцы узнавали их, расступались перед ними и провожали улыбками, звонким смехом, потому что шутки ради ребята ехали с перевернутыми рулями. И они, эти самые рули, переплетенные цветными ленточками, очень напоминали рога быков, прибывших на праздничную корриду... Когда выскочили на какую-то аккуратно посыпанную желтым песком площадку, Илья услышал такой характерный, такой знакомый шум-вздох. Лопнула шина - прокол. Бромберг на ходу, лихо, как он теперь умел, соскочил с седла и, смеясь, вытащил из резины колючку.
- Приехали, Сашок! Мексика - это Мексика. Она не может выпустить нас без эдакой бяки...
Королев, сделав крутой вираж, подкатил к другу.
- Требуется косметическая помощь?
- Очевидно, да. Я забыл свою аптечку в гостинице. Александр расстегнул ремень и сунул в багажник руку. Каково же было его удивление, когда он вынул оттуда какой-то продолговатый, напоминающий коробочку из-под домино предмет. Внутри его совершенно отчетливо тикали часы.
У подошедшего Ильи при взгляде на коробочку вытянулось лицо, радостная улыбка вмиг улетучилась.
- Саша, мне кажется, эта штука пахнет смертью...
- Ты догадливый, Бромберг. Нам подготовили сюрприз с ...динамитом...
Саша, все еще не слезая с машины, а лишь покрепче упершись ногами в землю, осторожно приоткрыл крышечку коробки и увидел маленький циферблат. Черная стрелка остановилась на четырех часах. До отсчитанного срока оставалось тридцать минут.
- Все правильно, - проговорил чуть слышно Саша. - Все рассчитано точно.
- Нет, нет, - с болью в толосе прошептал Илья. - Нет. Это, конечно, не мексиканцы. Ты же помнишь их лица: светлые, открытые, добрые! Нет, конечно, это не они.
- Тогда кто же, Илюша? Ведь кто-то же успел подложить нам эту гадость во время приема...
Через пятнадцать минут велосипедисты сдали свою страшную находку в полицейский участок...
А на следующее утро сотрудник Советского посольства вручил им необходимые для длительного морского путешествия документы, паспорта с выездными визами.
- Хочу вас обрадовать, товарищи, - сказал дипломат. - Ваши велосипеды произвели здесь прямо-таки фурор. Торговые фирмы всерьез заинтересовались советскими машинами... Так что, помимо спортивных, на ваш счет можно записать и торговые успехи. - Он протянул руку для прощания, но вдруг вспомнил что-то: - Да, самое главное чуть не забыл. Не держите обиды на мексиканцев за тот "сюрприз" в Чапультепеке. Они не имеют к нему никакого отношения. Как нам удалось выяснить, здесь руку приложили белогвардейцы-эмигранты во главе с неким Голубовским.

* * *

Опять Голубовский? Что ему надо? Почему он преследует их? Вновь эти вопросы не давали покоя Королеву. Они мучили его в Атлантике так же, как и на "Ракуйо Мару", они портили настроение на триумфальных дорогах Европы. Кто знает, возможно, тайна этой фамилии и все, что связано с ней, так и канули бы в Лету, не будь олимпийского Рима.
В номере пансионата "Джиринни" Александр Гаврилович понял наконец суть многих, казалось бы случайных, событий их большого велопробега. Понял, потому что в дешевом итальянском кафе Никитин назвался Голубовским!


далее: СОДЕРЖАНИЕ >>

В.В.Денисов. В час по Гринвичу
   СОДЕРЖАНИЕ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация